О поверьях, суевериях и предрассудках русского народа. С комментариями - Владимир Иванович Даль

В эту минуту, когда коляска, едва только выехав из ворот, поворотила направо и поравнялась с самой избой старушки, раздался глухой гул и треск, и вся избушка рухнула в облаке пыли. Первая мысль проезжего была, что перед ним пожар, но вслед за тем он опомнился, закричал «стой!» и, выскочив из коляски, которую испуганные лошади промчали сажень сто дальше, воротился пешком на место происшествия. Изба, в которой он ночевал, обрушилась. Сруб ещё стоял отчасти, но вся кровля, со стропилами, с потолком или накатом и переводинами провалилась внутрь. Участие и любопытство заставили проезжего выждать конца: народ сбежался, помещики и помещицы изо всего села сошлись и вскоре разобрали избу и вынесли из неё два трупа – хозяйку и прислужницу её. Более там никого не было.

Все толковали, иные изумлялись, другие утверждали, что они давно пророчили соседке такой несчастный конец, потому что верхние венцы избы и концы переводин сгнили и светились по ночам мышиным огоньком. Вскоре подошли к толпе и два священника этого села. Народ вообще очень жалел о старухе, крестился и сулил ей Царство небесное, называя матерью калек и нищих, богобоязненною и христолюбивою.

– Всё так, – сказал один из священников, – а смерть нехороша: отдала Богу душу без покаяния. Её отпевать и хоронить на святом месте нельзя.

В числе окружающих нашлись люди, которые в уважение доброй памяти старухи заступились за прах её и стали упрашивать священников, чтобы её честно похоронить, как женщину, которую все поминали одним только добром; но священник отказывался, и собрат его с ним соглашался.

Тогда проезжий вдруг вспомнил, чему он в ночи был свидетелем. Подумав немного, он обратился наперёд к стоящим тут помещицам и рассказал им ночное похождение. Все слушали его с величайшим любопытством и изумлением, крестились и молились; подойдя к обоим священникам, они просили их выслушать показание проезжего, который повторил гласно то же, рассказав всё, что видел, во всей подробности, присовокупив, что готов сейчас же присягнуть в истине своих слов.

– Какой же это был священник? Не из нас ли кто-нибудь? – спросил один священник.

– Нет, – отвечал проезжий, – это был низенький старичок, худощавый, в белых кудреватых волосах и с узенькой бородкой почти по пояс.

Все с изумлением взглянули друг на друга, а некоторые от благоговейного страха отступили шаг назад: все узнали в этом описании умершего года за два сельского священника.

Подумав немного и посоветовавшись между собой, священники решили, что, стало быть, старушка умерла не без покаяния, а исполнив все христианские обязанности, и поэтому она была отпета и похоронена при большом стечении народа как добрая и верная христианка.

Архистратиг

Когда наши войска воротились домой из-под Франции, то охочим сказан был отпуск на целый год. Годов с восемь из дому мне вестей не было никаких: не то померли все – Царство им небесное, – не то живы; а пора была такая, что тут было не до писем. А что, сказал я землякам, пойду и я; денег, благодаря Бога, у меня много, потому что жалованье шло заграничное; хоть повидаться, поотдохнуть да порассказать, каков на свете Париж-город живёт.

И пошёл. С места наняли мы подводу, а нас было человек десять попутчиков; прошли вёрст двести, тут отделились от нас трое, а под конец, на границе своей губернии, Курской, осталось нас только двое земляков. Опять-таки наняли было подводу, да в Фатеже товарищ захворал, остался в больнице, а мне выжидать его не приходилось, и я пошёл дальше. Одному подводу нанимать не по карману. Не привыкать стать нашему брату журавлём шагать, да и недалече. Я вскинул котомку за плечи, взял посох в руки да и пошёл один путём-дорогой. Места не то чтобы знакомые, а всё уж не так далеко: вёрст сто и всего-то от дому, – так и идти как-то стало веселее.

Фотограф С. М. Прокудин-Горский.

Служивый. Руководитель Черниговского шлюза. 1909. Библиотека Конгресса США

Настигли меня сумерки на большой дороге, за поворотом с Фатежской на Курскую; а пора была осенняя, глухая, тёмная: пришлось искать, где б преклонить на ночь усталую головушку. Тут по дороге было много постоялых дворов, и хотя нашему брату служивому эти постоялые дворы не больно сподручны, а выгоднее и спокойнее заходить в деревню к простым мужичкам, да уж делать было нечего, выбирать некогда. Я остановился да стал осматриваться, в которые бы ворота постучаться, навстречу мне идёт какой-то, видно, зазывать вышел, да и говорит: «Что, земляк, не ночевать ли?.. Просим милости на хлеб на соль». Я, отозвавшись да отблагодарив, подошёл, а он, разглядев, что перед ним служивый, и отворотил было от меня рыло-то: дескать, с вашего брата взятки гладки и за беспокойство поживы не будет!

– Ну, зазвал, – сказал я, – так уж не откидывайся, земляк: ведь я домой пришёл, это моя губерния, а что проем – заплачу. Не бойся, на это станет: ведь я из заграничной армии.

Услышав это, он опять подался: стал поласковее; а известное дело, что в те поры все наши из-за границы приходили с деньжонками.

– Ну, – говорит, – с Богом, поди. Вон это двор мой. Скажи хозяйке, что я прислал; а мне надо ещё тут побыть: не будет ли обоза; никак под горой кто-то покрикивает.

Вошёл я в избу, помолился, поздоровался, гляжу – хозяйка не старая, видная, здоровая.

– Коли хозяин прислал, – говорит, – так с Богом, распоясывайся.

Распоясываться нашему брату служивому нечего: расстегнул шинель походную, да и вся недолга! Поразговорилась хозяйка и ласкова стала: то пожалеет за нужду военную, то пошутит да приголубит, про походы расспрашивает и какую кто поживу принёс от француза.

– А кому какое счастье послужило, – говорю я. – Известно, что с бою взято, то и свято. Ну и жалованье царское шло нам серебром да золотом.

– Стало быть, и все вы богаты воротились?

– Иной, – говорю, – порастряс всё там, то за французскими пунштиками, то с немцами бирки потрынкал, кто во что горазд, благо своя воля.

– Да уж от вашего брата, – говорит, – что путного ждать! что ж, и ты таким же гоголем домой пришёл?

– Ну, – говорю, – кто Богу не грешен, царю не виноват, однако я был не из первых гуляк: не то чтобы всё прокутил, а помнил и своих. Вот теперь и пришёл домой, да коли даст Бог, застану кого в живых, а, надо быть, две сестры мои уж подросли, так я