Укротитель Драконов IV - Ярослав Мечников

замолчал, и я увидел, что он хотел сказать что-то ещё. На языке у него вертелось что-то, и у меня вдруг возникло ощущение, будто он считывает не только то, что лежит на поверхности, будто он уловил во мне и потаённое желание выпустить драконов, разбить замки, снять намордники, дать им небо.

Но откуда, как?

Ведь для Аррена, чьё тело я носил, это не имело никакого смысла, не было его болью, его жизнью; это была моя боль, боль Сергея, того, кто двадцать лет просидел у клеток, ожидая, пока зверь сделает первый шаг.

Именно меня это грызло, а не сына горного племени. Но я промолчал. Просто смотрел на Рэна, не пуская смысл его недосказанных слов себе под кожу, и через мгновение заговорил сам:

— Я сказал тебе всё, что у меня на сердце, отец. Нет смысла искать мёртвое тело во Мгле, где живой не выживет, а мёртвому уже не помочь. Нет смысла пытаться убить главу — человека, которого сам Повелитель Империи признал главой и дал ему возможность искупить вину. Да и кто я такой, чтобы вершить чужую судьбу прежде, чем её решит Совет? — Я чуть качнул головой. — Больше того скажу. Сунься я на Грохота — он убьёт меня первым. Он сильнее. Сильнее даже моих драконов. Тут разве что ты мог бы решить его судьбу быстро, и даже Владыку своего не поднимая.

Рэн издал тихий протяжный звук, не то вздох, не то усмешку — «хм-м» — и в глазах у него что-то блеснуло. Кажется, поверил, подумал я, не позволяя этой мысли отразиться на лице. Он кивнул.

— Я подумаю над этим и дам тебе знать. Может, так и будет лучше. — Он помолчал, обвёл взглядом каменные стены, очаг, мою лежанку. — Негоже сыну сидеть в четырёх стенах, точно провинившемуся. Это показывает слабость. А ты теперь должен показывать силу — каждым шагом, каждым взглядом. С этого начинается всё.

— Я с этим согласен, отец, — сказал я. — Лучше и не скажешь. Благодарю тебя.

Рэн ещё раз посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом, в котором было что-то похожее на интерес. Повернулся и вышел. Тяжёлая дверь затворилась за ним со скрежетом железа по камню.

В этот день и в эту ночь ко мне больше никто не пришёл.

Я спал, проваливаясь в дрёму и снова выныривая. Чувствовал, как тело само себя чинит, как стягивается и срастается то, что должно срастаться.

Засыпал я с мыслью, что всё-таки не сумел переломить отца, что слова мои легли мимо, он не поверил и я так и останусь сидеть в этих стенах до самого отлёта, как наказанный щенок, которого выпускают только на поводке.

Но утром, когда дверь отворилась и мне принесли поесть, человек от клана сообщил, что отныне я могу свободно ходить по лагерю, дверь теперь открыта, и сказал он это с осторожной почтительностью.

Вместе с едой принёс мне новые вещи — видно, лучшее, что сумели наскрести в клане для такого климата: чёрную рубаху из плотной шерсти, такие же чёрные штаны с крепким поясом, куртку на меху с высоким стоячим воротом, прошитую кожаными полосами по плечам и груди, и тёплую накидку с глубоким капюшоном. Всё крепкое, добротное.

Я кивнул, принял вещи, а потом молча сел и стал есть. Думал, что, значит, всё-таки Рэн услышал меня и поверил. Или хотя бы решил, что поверить мне выгоднее, чем держать взаперти, и это было хорошо уже тем, что появилась возможность выйти, осмотреться, поглядеть, что творится вокруг — как поднимается Мгла, как держатся драконы, как стоит весь клан на краю своей погибели, — и, может быть, подумал я, осторожно прощупывая эту мысль, может быть, что-нибудь и выйдет придумать.

Только тут была загвоздка, и я её хорошо понимал: соверши я нечто такое, к чему тянулось нутро, вроде того, чтобы посбивать замки и выпустить драконов, — даже если это каким-то чудом удалось бы, во что верилось слабо, потому что людей в клане было слишком много и руки у них были слишком набиты на таком деле, — что потом? Дальше-то что?

Вся легенда, что я выстроил перед отцом, ложь о смирившемся, отрезавшем лишнее сыне разом бы рассыпалась, и позиции мои, и без того хрупкие, потеряли бы силу, а я снова оказался бы не освободителем, а беглым червём, за которым гонятся.

Так что для начала надо было просто пройтись и посмотреть, ничего больше.

Я доел, надел новое, и от плотной ткани по телу пошло ощущение, будто я надел на себя другого человека, и вышел за дверь.

В коридоре стояли клановые стражники. Когда я появился, они разом подобрались, выпрямились, и один из них, тот, что постарше, с серьгой-крюком в ухе, шагнул ближе.

— Комнату тебе приготовили, — сказал он. — Хорошую. С большой кроватью. Показать?

Я кивнул, ничего не говоря, и пошёл за ними.

Мы двинулись в глубь дома Грохота, и тут я понял, что ведут меня через ту самую залу со сводом, теряющимся во тьме, с драконьими цепями на крюках и черепом штурмового над креслом. Потом дальше, в широкий коридор, к той самой комнате, где мы были с ней той ночью.

Внутри у меня начало закипать, потому что это было либо нарочно подстроено, провокация, проверка на излом, либо Грохот попросту не подумал, не вспомнил, что это за комната и кто в ней был.

Стражник остановился прямо у этой двери.

— Вот, твоя комната. — Он кивнул на дверь. — Еду сюда теперь носить будут. Костяник передал, что ты уже на ногах и всё ладно с тобой.

Я кивнул, не проронив ни слова, лишь толкнул дверь и оказался внутри.

В комнате горел тёплый свет. В дальнем углу виднелся проход в ту самую купальню. Сердце у меня застучало чаще, потому что воспоминания нахлынули разом.

Я прошёл вглубь, остановился посреди этих стен и снова, как тогда в горячечном бреду, ощутил незримое присутствие — Тилы и того огромного древнего взгляда, Аш-Рааха, будто они оба сейчас стояли рядом со мной, в этом дрожащем свете.

Я выдохнул, и в груди поднялось, что-то похожее на послание идущее изнутри.

Значило оно одно: ты должен идти дальше. Я обернулся — стражник всё ещё стоял в проёме, ждал.

— Понял, моя комната, — сказал я. — Только сейчас я бы выйти хотел.

— Ходи. — Он повёл рукой. — Тебе теперь можно.

Я прошёл мимо него, а у порога остановился.

— Отец где живёт? Мало ли, понадобится.

— Дверь соседняя. — Он мотнул головой вдоль коридора. — Вон та.

Я кивнул в ответ.

Дальше я снова