Укротитель Драконов IV - Ярослав Мечников

— Я выпущу тебя, — пробормотал я, давясь кровью. — Сейчас.

Я плыл к клетке, тянулся к ней. Сколько ни старался, клетка не приближалась. Я плыл, а она оставалась всё так же далеко, и крылья медленно колыхались в темноте.

Открыл глаза.

По стенам плясал огонь. Низкий закопчённый потолок, та комната, где Костяник вынимал болт. В углах темно, и в одном из них стояла Тила. Тёмное простое платье, лицо в тени — смутный овал и блеск глаз. Я понимал, что это бред. Горячка, обман воспалённого мозга. Знал остатком рассудка и всё равно не дышал.

— Это ты?

Она молчала, неподвижная.

Дверь открылась. Я повернул голову медленно, шея едва слушалась. В комнату вошёл Рэн — без спешки, руки за спиной. Остановился на пороге и посмотрел на меня тем же холодным расчётливым взглядом, что и за Вратами.

Я снова глянул в угол. Тилы там не было. Голый камень, плотная темнота. Я всматривался до рези в глазах, пока огонь не лизнул стену и не выхватил угол целиком. Пусто.

Повернул голову обратно. В голове стояла глухая тишина — там, где обычно складывалось и считалось, теперь не двигалось ничего.

— Сколько я спал? — Голос сипел. И тут же под рёбрами стянуло страхом: если я проспал долго и Тень не пошёл за ней — поздно.

— Тебя не было два дня.

Слова эхом прокатились в голове.

— Девушка. Тила. Прислужница, здесь, в клане. Её забили. Унесли во Мглу. Я просил, чтобы Тень пошёл за ней. Ты знаешь что-нибудь?

Рэн помолчал. Стоял на пороге, руки за спиной, лицо закрытое.

— Я слышал об этом. Глава клана уже высказал сожаление. Знает, что ты был с ней близок. Это была ошибка.

— Она мертва?

— Насколько мне известно, да. И никто сейчас не пойдёт во Мглу. Будь она хоть трижды жива.

— Есть мглоход. — Сказал с присвистом, я едва протолкнул слово сквозь сжатое горло.

— Мглоход не станет рисковать жизнью ради рабыни. — Он сказал это без злости. — Она принадлежала клану. С ней могли делать что угодно. Забудь эту историю, Аррен. Она больше ничего не значит. Это не важно.

Смысл доходил до меня по капле, как талая вода сквозь камень. И вместе со смыслом весь ужас за ним — холодная механика мира, где живой человек идёт за вещь, а сломанную вещь выбрасывают и говорят о ней в прошедшем времени.

— Она была мне важна. — Голос дрогнул. — И я сам решу, что имеет значение, а что нет.

Часть этого говорил Аррен, мальчишка — подростковая обида которого прожигала нутро. Но даже я не мог уложить в голове, что этот мир устроен вот так.

Хотя на дне рассудка, под болью и злостью, шевельнулась трезвая правда. Разве в моём мире было иначе? Те же клетки, та же утилизация всего, что перестало приносить пользу. Просто там это прикрывали красивыми словами, а здесь называли как есть. Страдать сейчас праведной яростью смысла нет. Я бессилен = разбитый, прикованный к лежанке собственным телом, с дырой в бедре. В той же клетке, что снилась минуту назад.

Рэн прошёл в комнату. Я больше не смотрел на него, глядел в одну точку на тёмном камне.

— Твоя мать коренилась в Тэр-Ашт. Жила им. — Он остановился у кровати. — А я его возненавидел. Каждый раз, когда ухожу глубоко, я вижу её. Поле забвения затягивает. Держит за то, чего уже нет, мешает делать дела здесь. То, что ушло, надо отсекать. Как отсекают мёртвую плоть, чтобы не сгнило живое. Эта девушка ушла. Ты здесь. И теперь ты нужен мне.

Я слушал, не глядя.

— Твоя мать наполнилась бы огнём, увидев тебя сейчас. Ты связанный, Аррен. В тебе горит искра Владыки. Я считал тебя пустым. Я ошибся. С такой силой всё мелкое надо отбрасывать. Так сказала бы и она. Только мягче. Она всё говорила мягче.

Под рёбрами поднималось тяжёлое и тёмное чувство. Встать. Доползти. Сесть на Искру и спалить этот клан дотла, вместе с Грохотом, залом и цепями. Часть меня хотела этого по-настоящему.

— Клан ответит, — проговорил Рэн, словно прочитал. — За нарушение Закона о связанных они понесут наказание. Решит Совет. Но тебя это касаться больше не должно.

И всё же слова про мать отозвались в Аррене. Поднялись из глубины: серебристые волосы, тёплый голос, сказка про драконов, которые были половинками людей. «Когда найдёшь своего — станешь целым». Память его, но она ощущалась во мне как своя.

Я поднял глаза на Рэна. Он стоял каменный и непроницаемый.

— Удивительно. Повелитель Империи так снисходителен к тем, кто опорочил его род и преступил закон.

Я услышал свои слова и понял, что они пустые и скользкие. Рэн, кажется, тоже это почувствовал — даже бровью не повёл.

— Что с моими драконами?

Вот это было настоящее. Он чуть наклонил голову, словно этот вопрос пришёлся ему впору, а всё прежнее можно было смахнуть со счетов.

— С ними порядок. Уход им дан как положено. Клан из кожи вон лезет, чтобы загладить вину. Империи нынче кланы нужны позарез, и это все понимают.

— Хорошо.

Подняться сейчас я не сумел бы при всём желании. Тело было разбито, прикручено к лежанке собственной немощью надёжнее любых цепей. Деваться некуда — надо вести эту игру. Я перевёл дух и клал слова по одному, чтобы звучало убедительно.

— Ты прав, отец. То, что открылось теперь. Эти силы, эти возможности. Я только-только начинаю понимать, насколько они огромны. И рядом с ними всё мелкое теряет вес. — Я проглотил горький комок. — Надо благодарить предков. За то, что выжил. За то, что обрёл связь. Не каждому такое выпадает.

Рэн долго молчал. Смотрел всё тем же холодным расчётом. Потом кивнул.

— Верные мысли. Это не речи того мальчишки, что уезжал из племени. Того я помню — погасшего, с опущенной головой. — Он подался ближе. — А теперь передо мной мужчина.

Он отступил на шаг, обвёл взглядом голые стены, тёмный угол с отблеском пламени.

— Может, того предки от тебя и хотели. У нашего рода так повелось: путь начинают с нуля, на голом камне. Скорлупа трижды смолчала, и я уж думал — конец, позор. А выходит, иначе твоя сила и не проснулась бы. Не как у прочих. Может, в этом и был твой путь — пройти сквозь клан мясников и Мглу, сквозь смерть на пороге, и только так растолкать спящее. Хорошо, что ты это понимаешь. Хоть отчасти.

Я приспустил веки. Пусть думает, что понимаю.

— Отдыхай. Набирайся сил. Прочее — после.

Он