Чарман-ага (повести и рассказы) - Реджеп Алланазаров

— Ав селе вашем не было доктора?

— Если б я доктора слушала…, — старуха, видимо, гневалась на себя. Затем продолжала:

— Ну и учителя тоже старались мою дочку не выпустить из рук. Абат в школе-то ходила понурая. Они и проведали, в чем дело. Научили ее. Как-то говорит она мне:

— Мамочка, чем так мучиться, не пойти ли вам к доктору?

Тут я вскинулась:

— Ты что, хочешь труп своей матери привезти из больницы?!

— Да не случится ничего дурного…

— А я как в зеркале вижу: унизить ты хочешь мать свою, когда ее жизнь к концу подходит…

— Мамочка, душа моя, так не говорите!

Упрашивает она меня, руки мне гладит, а в это время нежданно-негаданно является Аккыз, учительница:

— Уважаемая Тачнур, мы решили поместить вас в больницу. А пока не поправитесь, Абат за вами будет присматривать, от учебы ее освободим.

Как о больнице она сказала, опять у меня потемнело в глазах. Ну, а что от учебы дочь освободит, порадовалась я.

— Спасибо, что она за мной присмотрит. А уж с больницей не приставайте ко мне!

Так я и отбрехалась, а болезнь-то не уходит. Пришлось обратиться к доктору. Какое-то он мне лекарство выписал, не вспомнить… "иолотань", "малатам", тьфу! Жжется, окаянное… дочь, однако, за это время учебу все-таки закончила. Как раз вот в такую же пору, как сейчас. Виноград, как говорится, росою лицо свое омыл… Абат, моя доченька, здесь поблизости работала, на шестах лозы подвязывала, паутину смахивала. И заметила я: ходит парень один тут невдалеке. Я подошла вроде бы травы накосить для скотины. Пригляделась — да ведь это сын Атанняза…

Старуха обернулась к моей жене:

— Ты из Кипчака, должна эту семью знать. Керимом зовут парня-то… О чем они беседовали, я не слыхала. А парень как увидал меня, дочери моей сказал одно только словечко. Та стоит вся красная, застыдилась… Тут, голубчики мои, такой у меня в сердце поднялся переполох… Завтра же думаю, тебя сосватаю, иначе не сносить мне позора… Сама дочери пока ничего не раскрываю. Сваты уже приходили, я сказала им: нет, мол, у нас в нынешнем году невесты на выданье. Пожалела я теперь. И когда они прибыли во второй раз, я дала согласие. Назначили цену за невесту: две с половиной тысячи новыми. Думала я, что моей дочери об этом ничего не известно. Только вышло все иначе. Как-то спрашивает она меня:

— Мама, вы это всерьез затеваете?

— Отстань! — крину, зло меня взяло. — Чтоб тебе умереть ощипанной!..

Абат в слезы, обнимает меня:

— Мамочка, милая!.. Ведь я же… я…

— Чего еще?! Ох, чтоб тебе высохнуть!

Она умолкла. Потом вдруг мне на грудь клонит голову, сама покраснела. И говорит:

— Мама, я же Кериму… обещание дала.

Тут я вскочила с места, себе за воротник ухватилась:

— Кормила тебя, берегла, чтобы такое услышать?! Вай, делать-то что мне теперь?.. Люди ведь узнают… — и сама в слезы.

Старуха умолкла, видать, обессиленная, заплакала беззвучно. Губы кривились, жалкой гримасой было искажено лицо, — тяжесть непосильная легла на сердце.

— Верно говорят: "Слепа любовь". Я-то думала: дочь мне перечить не посмеет. А вышло иначе.

— Мамочка, — Абат мне говорит, — неужто вам это в радость — дочь единственную на огне сжигать? Ведь я люблю Керима!..

— Если ослушаешься, — подступаю к ней, — не пойдет тебе впрок мое материнское молоко. Не дочь ты мне тогда!

Тяжело вздохнула она, моя голубушка, головой тихонько покачала. Долго сидела молча, потом прошептала: "Даже увидеть его не смогу…" Оказывается, в то самое время Керим вот сюда пришел, к виноградникам, чтобы проститься с Абат. На другой день с утра отправлялся он в армию служить. Это уж добрые соседи для меня выведали…

Ну, а я в тот же вечер моему старшему брату дала знать, он живо — к будущим сватам. Вместе они дельце-то и сделали… и вот тут было просчиталась я. Слушалась Абат и уважала меня, матушку свою, но любовь-то сильнее. И уже в тот вечер она успела с кем-то из подружек перекинуться словечком. Дескать, за пять полтинников мама собирается меня продать. Я же, мол, Керима одного люблю… Та подружка и побеги в сельсовет, всполошила всех. Да только поздно. С рассветом явились они Абат проведать, а ее уж и след простыл. Еще в полночь за ней от сватов приехали на машине.

Старуха умолкла, подавленная. Улучив момент, жена моя спросила:

— Значит, ваша дочь догадалась, что ее в тот вечер должны были отправить к жениху? И не воспротивилась?

— Если бы догадалась, так, наверное, сыскала бы дорожку, чтобы удрать. Только не предполагала она, чтобы в тот вечер все сделалось…

Тачнур-эдже снова закашлялась.

— После уж приходят, выпытывают у меня, как да что. Важные начальники приходили. Но ничего из меня не вытянули. Не знали, что тут замешаны мои старшие братья. Позже, когда стали спрашивать Абат, она мать свою старуху не опозорила. Не тревожьте, говорит, матушку мою, я сама, говорит, вышла замуж по любви.

Так ли, сяк, месяц она проводит в доме у сватов, возвращается, поглядела я дочь мою — и узнать не могу. В лице ни кровинки, будто тряпка стиранная-перестиранная. Веки аж просвечивают. Вся будто цыпленок, что вот-вот подыхать собрался… Я так себе в ворот и вцепилась: "Вай-эй, да что же это с тобой?! Здорова ли ты, доченька моя?" Она: ничего, мол, одно только словцо и произнесла в ответ. Я предлагаю: давай снадобья какие попробуем, не хочет слышать. Доктора, говорю, давай позовем. Абат мне на это: "Мама, у меня не такая болезнь, чтобы доктор вылечил. Вы не беспокойтесь…" Я вовсе голову потеряла: "Милостивый боже, неужто звезды твои не встретились счастливо?" Кто же мне на это даст ответ?.. Потом я подумала: а может, ребенок родится, глядишь, она и поправится. Только нет, не оправдались мои надежды. Четыре месяца прошло, слегла дочь. И всего-то сказала мне на прощанье: "Мамочка, сердце мое у Керима осталось…" Растерзать я себя хочу за эти слова, в жизни себе не прощу…

И старуха умолкла, глаза помертвели. Для меня и моей жены она стала уже как будто родная. Я знал, что каждое слово для Тачнур сейчас — мученье. Все-таки спросил, как мог спокойнее:

— И что же потом? Ваша дочь поправилась?

Тачнур-эдже ничего не ответила, будто глухонемая. Не шевельнулась, глядела куда-то в одну точку. Моя жена поднялась на ноги, жестом позвала меня: идем! Я тоже встал:

— Прощайте, мамаша…