Чарман-ага (повести и рассказы) - Реджеп Алланазаров

каждый стремился повидать его, послушать рассказы. Вот и теперь люди, с мечтой о подобной встрече, торопились поскорее завершить очистку арыка, дойти до метки, установленной суровым Мерген-ага…

Когда в колхозе завершили очистку арыков, приступили к пахоте. Техника небогатая — девять сох, да еще три допотопных омача. Вот ими-то, впрягая верблюдов, быков, сохранившихся захудалых клячонок, следовало вспахать всю посевную площадь под зерновые.

— Дурбиби, крепче нажимай! — время от времени на ходу бросал Селим девушке, что держалась за рукоятки омача. Сам фронтовик, припадая на правую ногу, вел в поводу упряжных быков, подхлестывал их прутом. Когда оступался на раненую ногу, стиснув зубы глухо стонал: ымм!..

— Селим! — уже не в первый раз окликала его Дурбиби. — Не утруждай себя, ведь больно, поди, ноге раненой! Ну зачем ты отпустил погонщика? Позови его! А за ручки я сама буду держаться, уступи мне!..

— Да ничего мне не сделается, Дурбиби, — ритмично взмахивая прутом, успокаивал ее Селим. — На фронте и не такое приходилось видеть.

— Потому-то ты на столько дней прижился в доме у той женщины? — она взяла прут у него из рук.

— На целых семнадцать дней, — в тоне девушки он уловил обиду. — Конечно, я у нее в доме был чужой… Но уж она, какие только были снадобья, не жалела для моей раны. Да и покормить… случалось, у ребятишек отнимет — а сама мне. Как вспомню, будто и нога не так сильно болит.

Сколько ни нахлестывала волов Дурбиби, они все равно тащились будто через силу. И песок, переворачиваемый лемехом омача, словно нехотя накрывал заранее рассыпанное вдоль борозды зерно. А в это время погонщик волов — тот самый парнишка, которому так не хотелось работать на очистке арыка, — полеживал себе на меже с краю поля.

— Эй, парень! — окликнула его Дурбиби, когда упряжка приблизилась к этому месту. — Что у тебя, совсем нет стыда? Разве не знаешь, у Селима нога больная?

Парень, ни слова не говоря, поднялся, шагнул к ней. Потянулся к рукояткам омача, за которые держался Селим.

— Давай на свое место! — прикрикнула на него Дурбиби, выпуская уздечку, сама переходя к омачу. Но Селим не отдал рукоятки. Только скинул с плеч шинель, протянул девушке. А сам на волов: чув-в!

— Ты зачем это? — воскликнула она, не зная, куда деть шинель. — Холодно ведь, простынешь! — Поглядела на его спину, встревожилась еще сильнее: — Селим, ты ж весь вспотел. Не снимай!

— Да не будет мне ничего! А ну, парень, тяни. Хайт, чув-в-в!..

Волы, тяжело раскачиваясь, потащили омач. А Дурбиби осталась у межи, она как бы против волн принюхивалась к запаху мужского пота, исходившего от шинели. Сама все глядела вслед Селиму, который удалялся, двигаясь вдоль борозды.

"Не растравил бы рану!" — думала о нем с чисто материнской заботой.

Когда Селим, дойдя с упряжкой до края поля, крикнул на волов: "Гайт, заворачивайте!" — Дурбиби вздрогнула, застеснялась.

— Тяжелая наверно, — обернувшись, проговорил Селим. — Кинула бы ты ее на межу!

Оставив омач, подошел к девушке, взял шинель, надел внакидку и зашагал к другим пахарям. Дурбиби, подойдя к омачу, взялась за рукоятки, но из-под приспущенных век все глядела вслед Селиму. "А шинель-то, как ему идет!" — думала про себя.

— Ты, что, спишь на ходу? — прикрикнула она, обращаясь к парню — погонщику волов. — Если душа в тебе живая, так погоняй! У меня уж и так руки отрываются…

— Ну и голосок у тебя! — недовольно проворчал парнишка. — Прямо аж сердце у меня готово лопнуть…

— Не приведи бог! — издали пошутил Селим. — Верно, полегче б тебе нужно работенку.

Дурбиби ничего не говоря, все смотрела ему в спину. А он уже подошел к тому краю поля, где закончили пахоту и теперь женщины с ребятишками борону тянули по бороздам.

— Посильней нажимайте! — посоветовал он детям, что стайкой расселись на дощатом помосте бороны. — Тогда земля влагу лучше сохранит, пока вода пойдет по каналу.

Не довольствуясь этим, он с гурьбой мальчишек отыскал увесистый камень и закатил его на борону.

— Мергеи-ага, — затем обратился он к старику, ведшему верблюда. — Ну-ка и мне дайте недоуздок, поведу немного.

— Ты бы не перенапрягался, братец, — посоветовал Мерген-ага, передав недоуздок и шагая рядом. — А вообще, не скрою, на весь год доля декханина бывает в одном-единственном дне.

— Я в районе задержался по пути, был на собрании, — начал рассказывать Селим. — Там руководители обещали: поможем, дескать, вашему колхозу. Ну, ежели повезет, урожай добрый снимете в нынешнем году, прорехи долатаете. У меня вся надежда, Мерген-ага, на зерновые.

— Но ведь еще и вода тоже!

— Тут найдем средство!

— Только бы самим не оплошать…

— Вот это верно, Мерген-ага, выдержка требуется.

Ещё в тот день, когда Селим приехал, старик первым явился к нему в дом. Как водится, поздравил с благополучным прибытием. Потом короткую молитву прочел в помин усопшей жены.

— Не убивайся, братец, — посоветовал ему. — Все устроится, потерпи только малость. А там и дочку к себе возьмешь.

— Да, конечно, — покивал тогда головой Селим.

И вот сейчас Мерген-ага, не щадя фронтовика, снова хотел было заговорить об этом. В последний миг передумал: "Закончим сев, тогда уж…"

— Отдохни-ка теперь, а недоуздок мне давай. Тебе вредно утомляться.

— Мерген-ага, да я вовсе не устал! — отдав недоуздок, Селим пошел к другим пахарям.

— Огрехов не оставляйте! — вскоре послышался его голос. То и дело он сам брался за рукоятки омачей. И пахари, с которых горячий пот сыпался градом, глядели на него с завистью и уважением.

Селим чувствовал на себе эти вгзляды. От них он ощущал бодрящую легкость во всем теле. И потому, когда ближе к обеденному перерыву, колхозники один за другим потянулись к полевому стану, он снова подошел к упряжке, на которой работала Дурбиби.

— Пойди-ка чаю выпей, отдохни, — предложил он девушке, решительно берясь за рукоятки омача. — Мне тоже поработать хочется.

— Селим-ага! — позвал парнишка-погонщик. — И нам бы пора на стан. Похлебки могут не оставить!

— Оставят. А нет — на фронте, бывало, по неделям голодали, ничего…

— Вех!..

— Вот тебе и "бех!" Погоняй волов-то. А ну, чув-в!.. И потом, брось ты это "ага!".

Он искоса поглядел на Дурбиби, которая все не уходила — слушала, носком сапога ковыряла землю. Добавил с усмешкой:

— А то, гляди, девушки станут говорить: вах, какой старый у нас председатель колхоза!

— Ай, я ничего…

— То-то! Вон Дурбиби, верно, уж подумала так…

А она, все еще не уходя к стану, размышляла о другом: "По неделям, говорит, голодали. Видать, натерпелся, иначе бы не вспомнил…"

Селим с упряжкой шел и шел вперед, спотыкаясь о комья земли, вывороченные