Чарман-ага (повести и рассказы) - Реджеп Алланазаров

вытягиваясь здесь в длинную вереницу: остальные последовали их примеру. Все как один уставились на парнишку, как будто видели не его, а Селима. Слышались радостные восклицания, лица у людей посветлели. В первые минуты никто не мог произнести ни слова. Первым заговорил Мерген-ага.

— Бе-е, неужто? — спросил удивленно и сам ответил: — А чего ж, вполне возможно! Ну прямо будто мир сделался шире, светом озарился!.. А ты, парень, — он обратился к пришедшему, — сам видел Селима?

— Ну, конечно!

— И как он, здоров?

Парень лупал глазами, не зная, что ответить. А Мерген-ага уточнил вопрос:

— Шинель на нем как… ты не заметил? Пустой рукав не болтается?

Мальчуган только плечами пожал.

— Да-да т…т-ты, Ме-ме-мерген, б…бо-бога благодари, что ж-ж-живым-то вер-вернулся! — не выдержал старик-заика, выразив, как умел, общую радость.

— Может, он на костыле? — не отставал от парнишки Мерген-ага.

— С палкой, — ответил тот. И наконец, отдышавшись, рассказал, что успел узнать. Оказывается, первый раз Селима ранило в бок. Три месяца пролежал в госпитале и, когда поднялся, снова был отправлен на фронт. Ранили его второй раз, пуля задела берцовую кость левой руки. Тут-то его, подлечив немного, врачи отпустили домой — до полного выздоровления.

— Хм, это хорошо, — заключил Мерген-ага и снова спросил: — А орден есть у него?

Парнишка показал сперва себе на грудь, потом на тельпек:

— Вот тут — две штуки. И еще на шапке звезда.

Мерген-ага, видимо, был удовлетворен. Расправил плечи, по-молодому сверкнул глазами. Он почувствовал, что озяб, покрасневшие руки стал совать в карманы халата, штанов. Но вот густые брови у него снова сдвинулись, по широкому лицу пробежала тень. Он быстрым взглядом окинул всю свою бригаду, сгрудившуюся вокруг него. И люди поняли чувства старика — те, на ком он останавливал взгляд, смущенно отворачивались.

— Ай, что ж, тут ничего плохого нет! — как бы про себя проговорил он наконец. — В нынешнее время чему дивиться… Ну а ты, сынок, — он хлопнул парнишку по плечу, — добрую весть нам принес, верно. И бушлук от меня непременно получишь. Я сам под вечер занесу к вам домой, что найдется… денежку серебряную, чтобы ты халвы себе купил. А теперь не мерзни тут, беги! Мы поглядим, быстро ли побежишь.

Шмыгнув покрасневшим носом, мальчуган со всех ног пустился в сторону села.

Люди смотрели ему вслед, и у каждого легко становилось на сердце. Мерген-ага продолжал хмуриться — работа стоит… В то же время он понимал: сейчас людям требуется отдых, им нужно поговорить, поделиться радостями и горестями. Он махнул рукой: отдыхать! Мужчины, кто где стоял, присели на корточки или привалились к валу, закрутили цигарки с едким самосадом, задымили чуть не все враз. Женщины сгрудились на дне в половине вычищенного арыка, куда не достигал холодный ветер, многие вынули из мешочков моток пряжи, спицы — и даже здесь, в короткие минуты передышки, пошла привычная работа: вязали шерстяные носки, варежки для тех, кто сейчас далеко-далеко от родных мест. Как водится, тут и разговоры, кто о чем.

— А девушка! — обернулась одна из женщин к соседке. — Ты не слыхала, кто за дочуркой-то Селимовой приглядывает?

— Да неужто ты не помнишь? — отозвалась та. — Разве не мы сами поручили сиротку той… Люся ее зовут. Русская тетка, что ходит за свиньями…

— А, девка! — тотчас подала голос еще одна. — Так ведь у самой Люси младенец годовалый.

— Ну и что? Думаешь, двоих не накормит, не пригреет?

— Люся, если сама согласилась, — вступил в беседу один из мужчин на самой кромке берега, — так уж двух ребятишек прокормить сумеет, будьте уверены.

— Ха, да у нее молока — на десятерых!..

Тотчас женщины приглушенно, однако с оживлением шушукались. Многие склонялись к мысли: пусть женщина и молодая, что залюбуешься — это пожалуй, еще не значит, что молока в ней такое уж изобилие.

— Не о том вы толкуете, — степенно заметила одна из женщин постарше. — Коли она с любовью да лаской к ребятишкам — то и выходит их лучше не надо.

— Если б не с любовью да лаской, — поддержала еще одна, — то не взвалила б себе на плечи ответственность за чужого-то ребенка…

— Послушай-ка, Мерген, — сильным, низким голосом, перекрывая остальных, окликнул бригадира дородный старик, — не знаешь, есть родственники у самого Селима либо у его жены покойницы?

— Родственники ему, — отозвался тот, — мы все, сверстник! Вот соберемся с силами, по-родственному его встретим да приветим, чтобы спокойно и без забот мог отдохнуть человек. А потом…

— Это-то верно, примем его как родного. А там еще и женим общими силами, если аллаху будет угодно. Только я хотел бы узнать, близкие-то родственники есть у него, хоть кто-нибудь?

— Да уж не один он же на земле. Только не могу я назвать ни одного из его родичей. Потому, сказать проще, не видел.

— Хмм, разве что… Ай, живым-здоровым пришел, вот и ладно!

Селим женился поздно, лет тридцать ему тогда сравнялось. И в первый же месяц войны ушел на фронт. Жена осталась больная — что-то у нее неладное было с ногой. Родила дочурку, а сама три месяца спустя умерла. В первое время не нашлось никого, кто позаботился бы о малютке. Вот тогда-та за дело взялся Мерген-ага.

— Хоть и нельзя сказать, что наш Селим без роду-племени, а вот видишь — заковырка получилась, — сказал он. — Но такого у нас быть не должно!

И сразу отправился к Люсе, эвакуированной; она в то время только что приехала откуда-то издалека с грудным ребенком, в колхозе ее определили ухаживать за свиньями — для дехкан дело это непривычное. Потолковал старик с Люсей — уж как они только поняли друг дружку? — и та согласилась взять к себе осиротевшую дочку Селима.

— Ой, да какая пригоженькая! — всплеснула она руками, когда ей принесли девочку. Так и досталось малышке имя: Овадан — Красавица.

Многие из тех, кто в морозный февральский день вышли на очистку арыка, хорошо помнили эту историю. И теперь с разных сторон поддержали Мерген-ага:

— Поможем Селиму, чего там!

— Ежели все за одно — и свадебный той ему закатим.

— Уж ребенка-то не покинули — и не покинем, сиротой не оставим…

— Что сумеем — все сделаем для него!

В долгие месяцы войны, когда мужчин в селе почти совсем не осталось, до чего радостными бывали встречи с каждым, приехавшим с фронта! При этом люди закидывали прибывшего вопросами — не встречал ли, дескать, отца, брата моего, сына, мужа или возлюбленного? С надеждой вглядывались в лицо солдата — как будто он мог знать обо всех одоносельчанах, которые воюют;