Хозяйка Красного кладбища - Дарья Сергеевна Гущина

дед, ты просто работай, Рдянка, а жизнь сама и в своё время отдаст тебе то, что ею для тебя заготовлено. А пока не даёт – просто работай. Раньше не получишь – хоть уработайся, – но и позже тоже.

Дед, дед…

Это мне тоже надо будет обдумать и переварить в тишине – что же ты наделал… А главное, почему даже перед отходным столом не признался, даже отчаливая в Небытие… Хоть бы записку оставил…

«Потому что тебе требовалась прочная связь с посохом, – осторожно просвистел Ярь. – Если бы… Он выбрал бы Рёдну как старшую. А ей это уже не нужно. Все бы мучились. И да, я знал, Рдяна. Можно сердиться. Я пойму».

– Да ну вас… – я взяла с тарелки пирожок. – Скажи честно: сколько бы ещё скрывал? Всегда?

«Нет, – Ярь появился из вспышки и сел на стол, посмотрел серьёзно. – Уже готовился говорить. Слова искал. Повод. Посох точно твой. Можно было всё рассказать. Но видишь, что приключилось…»

Я прожевала пирожок, взяла второй и проворчала:

– Добрая я слишком. А вы все этим пользуетесь – ты, дед, Мстишка, Сажен… И с благими намерениями, само собой. Меня хоть кто-нибудь за это любит? Ладно, Мстишка хотя бы кормит и на кладбище помогает.

Ярь сразу нахохлился и засвистел-засвиристел виновато.

А снизу раздалось тихое:

– Уф?

Я опустила глаза. У стула сидел мелкий кудрявый тёмно-коричневый комок – Дарик, пёс Блёднара. Он наконец-то восстановился и начал выбираться из комнаты – дом посмотреть и себя показать. И сейчас явно хотел пирожок.

Тихо хлопнула входная дверь.

– Тебе нельзя, – строго сказала я. – Они острые.

– Уф! – уши подняты, голова набок, тёмные глаза смотрят умильно-умильно. А в коричневых завитках явственно краснеют метки.

Наш зверь. Помощником будет.

– Рдяна, не верь этой наглой морде, – раздалось из коридора весёлое. – Он сытый. Дар, гулять!

– Уф-ф-ф… – обиженно вздохнул пёсик и потрусил на зов хозяина.

Я сгрызла пирожок и строго посмотрела уже на Яря:

– Давай позже поговорим. Когда я пойду жечь плесень.

Кстати, о плесени. Сажен же требовал обо всём ему сообщать. Ну вот. У нас обнаглевшая и почему-то серая плесень. Не понимаю, чем ему это поможет, но пусть знает. Сразу после управских бумаг и напишу.

Я сунула в рот очередной пирожок, тщательно вытерла полотенцем руки и достала из ящика стола бумаги с печатями.

– Ярь, проверь лес за стеной. Хватит на меня несчастными глазами смотреть. Займись делом. И за стеной тоже надо будет обработку провести и корень высадить – вплоть до Злого моста. У соседей такой напасти нет?

«Нет, Рдян».

Похоже, Сажен прав, зараза. За Красное кладбище взялись. Проверяют. Отвлекают. Что у нас ещё есть? Сплетни, подставы, подклады…

«Управские бумаги, Рдяна!»

Вот бы куда плесень подсадить – так это в Управу с их бесконечными бумажками…

Глава 13

Плесень затягивала. От неё невозможно было оторваться. Я пропустила ужин, у меня кончились и вода, и «сушёнка», а я всё сжигала и сжигала гнусь, одну за другой, и никак не могла остановиться. Ярь уже час приседал мне на уши и пронзительно, на одной ноте, свистел о том, что «Ну хватит, ты завтра не встанешь!», дома ждала мама, а я всё сжигала и сжигала.

Серую плесень. Старые страхи. Новые обиды. И прочие недоразумения. В огне брода нет. Оттуда ничему не выбраться, особенно если огонь с путеводным наговором и целенаправленно сжигает только очень (не)нужное.

И я сжигала. Не нужны мне все эти обиды и недоумения – ни на кого, ни за какие поступки. Ни сейчас, в сложное время, ни вообще. У смотрителей в принципе нет простых времён, всегда трудно. В обычное время много работы, в сезон штормов много учёбы. Не хочу, чтобы мою голову занимали все эти «зачем», «почему» и «за что», на которые уже некому ответить.

Так случилось. В огонь на отходной стол – и пошло оно всё прахом. Сбросило силу – и в Небытие прямой и короткой дорогой.

– Рдян, минутка не найдётся? – раздалось из-за соседнего ствола.

Я посмотрела в серьёзные и снова виноватые глаза Сажена и поняла, что он всё, зараза, знал. Про изгнание – и не только. И, поди, ещё два года назад всё узнал, когда сведения о моей семье собирал. Мама же сказала, что ребята с кладбища пронюхали и разбежались. И ищеец, само собой, пронюхал. Все всё знали. И лишь мне… надо было приручать посох.

– Смотря для чего, – я подбросила на ладони праховое пламя и великодушно разрешила: – Кайся, нечестивец. Какие клятвы Бытию ты презрел?

Это Блёднар своему псу выговаривал, когда Дарик с точно таким же виноватым видом прятался под кухонным столом. Красиво звучало.

– Увы, вечная матерь, – в тон мне ответил Сажен, не спеша покидать своё укрытие, – скрытен я чрезмерно с ближними своими, ибо клятвами рабочими связан. О неразглашении. Коли опасности для жизни нет, коли дело не завершено, коли не заказ и запрос это, в документах оговорённый и в Управе оплаченный, – нет у меня права вещать о найденном. И узнанном. Работа, короче, такая поганая, Рдянка.

– О, то есть достаточно заплатить Управе, и ты сразу вывернешь все карманы? – заинтересовалась я и метнула пламя в очередную плесень. – Сколько?

На голову Сажена посыпался прах, но взъерошенных волос не коснулся – ищеец накинул капюшон и утёк за дерево туманной дымкой.

– Боюсь, не всё так просто, – он выглянул из-за соседнего, на всякий случай здорового дерева. – Сначала тебе надо составить запрос в Управу – чёткий и расписанный до мелочей, а не просто «Расскажите мне про маму и деда». Потом мы расследуем. А потом расскажем, но не всё, что узнали, а только то, о чём ты спрашивала. Остальное мы не имеем права разглашать вообще. Да и не сможем ни произнести, ни написать. Пока эти сведения не понадобятся для другого дела точно. Клятвы ибо. Но и там…

– …всё сложно? – я разочарованно отвернулась, шепнула над пламенем наговор и быстро сожгла следующую плесень.

Лечить деревья сил уже не осталось, я даже посох домой отнесла, чтобы не мешал. Завтра утром или Блёднар, или мама, сейчас занятые обработками обителей, пройдут по моим следам и вылечат. Главное – вычистить побыстрее, чтобы не плодилась. И основательно запугать – плесень же понимает.

– Увы нам, – Сажен появился из туманной дымки рядом. – Говорю же, поганая работа. Так у тебя есть минутка?

– Смотря для чего, – повторила я, зорко осматривая лес.

Давно стемнело, но в красном сумраке кладбища