Невеликие великие. Диалоги с соучастниками века - Игорь Викторович Оболенский

крупные ученые, академики. В соседнем подъезде жили Твардовский и Уланова, которая потом переехала в более просторную квартиру в этой же высотке. Когда Константин Георгиевич уже болел, нам предложили переехать в пятикомнатную квартиру, но в другом доме. Мама тогда решила, что новый переезд нам уже не поднять.

– До этого Паустовский жил в писательском доме в Лаврушинском переулке с Валерией Валишевской.

– Да, он ей все оставил – и квартиру в Лаврушинском, и большую дачу в Переделкине. Развод был чудовищный, фантастический по своей чудовищности. Она не отдавала ему даже носильные вещи. Константин Георгиевич пришел к маме летом, а потом наступила осень. Денег нет, одежды нет, выйти на улицу не в чем. Константин Георгиевич позвонил бывшей жене и сказал, что он кого-то пришлет за теплой курткой, на что Валерия ответила: «Разве ты забыл, ты это подарил Серому». Серый – это ее приемный сын. Что бы Константин Георгиевич ни просил, какую-нибудь книгу или что-то еще, звучала одна и та же фраза: «Ты разве забыл, ты подарил Серому».

Развод длился три года. Алеша родился, когда мама с Паустовским еще не вступили в официальный брак, так что Алеша незаконнорожденный. Он появился в 1950 году, а Константина Георгиевича развели с Валишевской в начале 1953-го. После раздела имущества Паустовскому достались его письменный стол и книги, то есть то, чем он зарабатывает на жизнь, – есть даже какой-то термин специальный, когда человеку присуждают его орудие труда, – если ты сапожник, то это молотки, гвозди, колодки. Писателю присудили стол и книги. Валишевская собрала книги, Константин Георгиевич отправился за ними в Лаврушинский переулок с близким другом моей мамы – актером Михаилом Астанговым. Ему вынесли упакованные книги, он, конечно, ничего не проверял, а уже дома обнаружил, что вместо поэзии Серебряного века в первых изданиях, там всякая макулатура.

Когда Константин Георгиевич пришел за теплыми вещами в первый раз, его и вовсе заперли в квартире. Я к тому времени к нему уже очень привязалась, полюбила его. Поэтому, когда он к вечеру не пришел домой, спросила у мамы: «А где же Константин Георгиевич?» Мама тихим, спокойным голосом ответила, что, наверное, он уже никогда не придет. Я была девочкой впечатлительной и стала рыдать. Мама как отрезала: «Пошла вон!» Сама не плакала. Она вообще не плакала. Когда Константин Георгиевич умер, не проронила ни одной слезы. Я все время рыдала, а она – нет, только смотрела на меня с ненавистью. Врач тогда сказал, что это страшно опасно – совсем без слез, надо обязательно заставить Татьяну Алексеевну поплакать, иначе она совсем расклеится, заболеет и станет инвалидом.

– В тот раз мама решила, что он пришел в дом Валишевской и понял, что ошибся и должен остаться?

– Да, решила, что он не вернется. А Константин Георгиевич не пришел, потому что его не выпускали. У Валишевской с сыном от первого брака родился безумный план, о котором мне мама рассказала уже после смерти Константина Георгиевича. Они купили билеты на поезд, который едет на Дальний Восток, и хотели увезти Паустовского. Поездка тогда занимала одиннадцать или двенадцать дней в одну сторону. Не представляю, как они собирались вести его по вокзалу. А Константин Георгиевич, как он потом рассказал, оказавшись взаперти, на второй или третий день своего заточения решил выброситься из окна, ведь его никуда не выпускали даже из комнаты. Он вообще был человеком нервным, а тут совсем довели. Выглянул в окно, оценил высоту этажа и расхотел сводить счеты с жизнью. Тогда он написал маме записку с нашим адресом, завернул в нее что-то тяжелое и выбросил в окно. И представляете, какой-то мужчина записку нашел и принес маме на улицу Горького. Мама прочла, вызвала Астангова – он был самым высоким из всех ее приятелей – и отправила его в Лаврушинский переулок. Астангов не мог поверить в происходящее: «Таня, ты все придумала, этого не может быть!» Тогда мама показала ему записку. Темпераментный Астангов рассвирепел и тут же бросился в Лаврушинский. Он буквально ворвался в квартиру, забрал Константина Георгиевича и привел к нам. Паустовский после этого больше никогда не общался с Валерией Валишевской.

– А как начиналась семейная жизнь мамы и Константина Георгиевича?

– Он пришел к маме, когда у нас была комната в четырнадцать с половиной метров. Там еще жили бабушка и я. А через год родился Алешка, их с мамой сын. Бабушку отгородили шкафом, а я спала под столом. Стол был старинный, с ножкой посередине, поэтому спать можно было только изогнувшись полукалачиком. Алешка, естественно, жил в коляске, для детской кроватки не нашлось бы места. Ночью для того, чтобы выйти в уборную, его требовалось сначала вывезти в коридор. А спал он очень тихо, в отличие от других мальчиков, которые всегда орут. Но стоило вывезти коляску, Алешка тут же просыпался, разевал рот и начинал орать безумно. Я поражалась, как у ребенка рот может быть больше лица.

– Это на Тверской где-то?

– Да. Дом 28. Мама въехала в него перед самой войной, в начале 41-го года, а потом туда попала бомба. Дом тут же стали ремонтировать. Сталин дал распоряжение – немедленно восстанавливать разрушенные дома в центре города. С Тверской я уехала в эвакуацию в Чистополь, куда отправляли писательских жен и детей. В их числе – новая папина жена с маленькой дочкой. Мама ей меня и поручила. А сама осталась в Москве со своим тогдашним мужем киноведом Михаилом Шнейдером, который болел туберкулезом.

Всех молодых, кто оставался в столице, заставляли дежурить на крышах во время бомбардировок. Мама была звеньевой, или как там это называется. Другими словами, руководила группой товарищей, которые так же, как она, тушили зажигалки на крыше одного из домов. Поскольку дом был большой, к нему приставили офицера, чтобы следил за ночным дежурством. Офицер сразу стал ухаживать за мамой. В одну из ночей мамина бригада спустилась с крыши, чтобы погреться на заднем дворе, а мама с офицером вышли покурить на передний двор с фонтаном. В этот момент в дом попала бомба, и все, кто оказался на заднем дворе, погибли. А они стояли и курили. Вдруг на какой-то дикой скорости прямо над ними в бреющем полете возник немецкий самолет, уже пойманный лучом прожектора. Мама не видела лица летчика, но видела его очертания. Он пустил по ним очередь из автомата, и представляете, одна из пуль попала между мамой и совершенно обалдевшим офицером. Чудом остались живы.

– Когда Татьяна Алексеевна познакомилась с Паустовским?