Невеликие великие. Диалоги с соучастниками века - Игорь Викторович Оболенский

Паустовский

– А можно было бы представить, чтобы Паустовский жил за границей, уехал, например?

– Нет, уезжать он никогда не собирался, был не просто патриотом, а фанатичным патриотом России. Не этого строя, а именно России. В 1962-м мы втроем – Константин Георгиевич, мама и я – оказались в Париже, приближался Новый год. До этого власти никого за границу не выпускали, тем более всю семью, а на приглашения отвечали: он лежит в больнице, или – уехал куда-то. А в этот раз прислали одно приглашение из Министерства культуры Франции, и второе, отдельно, от Андре Мальро, который тогда был министром культуры. Ну тут наши власти уже не могли отказать. Приглашали вдвоем с женой. Константин Георгиевич сказал: «Я хочу и с дочкой». А дочка даже не его родная. К тому же тогда вообще никаких детей не пускали за границу. Но Паустовский уперся: «Иначе не поеду». Три месяца шла какая-то возня, в итоге разрешение было получено. Поехали.

Мы жили в шикарном отеле у Комеди Франсез, могли оставаться в Париже столько, сколько хотим. Но вот приближается Новый год. Константин Георгиевич говорит: «Новый год буду встречать только в России». Мы прямо с мамой обалдели: «Здесь так хорошо, замечательно, прекрасно, а Россия будет всегда». Он: «Нет, нет». Мы как можно тянули и все-таки приехали в Москву на поезде 31 декабря. Дома ни еды, ничего – а Константин Георгиевич счастлив. Приехал, сел в кресло. «Какое, – говорит, – счастье».

– Паустовский умел чувствовать людей?

– Абсолютно. Он вообще уникальный человек по чувствованию всего. Он чувствовал будущее, очень много говорил о том, что будет. Мама всегда возражала: «Этого не может быть». Потом, после его смерти, многое из предсказаний сбылось и продолжает сбываться. Вот во всем – что будет с природой, что станет с планетой, с большевистским правительством. Я была уверена: «Ну, это, наверное, никогда не кончится». Андрей мой всегда говорил: «Это не кончится никогда», имея в виду советскую власть. Константин Георгиевич один раз сказал: «Почему никогда? За две недели до Февральской революции страна даже не думала ни о какой революции. Все жили совершенно спокойной жизнью. Это случилось в один день».

Константин Георгиевич очень плохо видел. У него было минус 8 и минус 18 – практически слепой. Но если надо, он каким-то образом видел. Как – никто не мог понять. Просто становился медиумом. Вот как он, например, сам поднялся на сцену к Марлен Дитрих? Слепой, без палки и по узкой лестнице? А он шел совершенно спокойно. Это необъяснимо.

Или: едем по Англии, разговариваем с переводчиком, он был молодой, мы с ним что-то обсуждаем, хохочем. Константин Георгиевич сердито говорит: «Что вы все смеетесь, смеетесь, а мы проезжаем такие потрясающие места», – замок такого-то, и называет кого. Переводчик спохватывается, вспоминает, что это его работа про достопримечательности по дороге рассказывать. Где-то там вдалеке действительно какой-то дворец виднеется. Константин Георгиевич не то что не мог видеть этого замка, он не должен был его увидеть никогда. Но Паустовский знал Европу буквально по километрам, как будто он там всюду успел пожить.

– Из книг знал, да?

– Из книг, из карт. Он же всю жизнь изучал карты. И книги. Один приятель мой ехал на машине с какой-то группой журналистов в Париж. Накануне пришел к Константину Георгиевичу и говорит: «Они едут без остановок. До самого Парижа мы ничего не увидим. Посоветуйте, когда мы въедем на территорию Франции, что надо посмотреть». Константин Георгиевич страшно воодушевился, сел и начал рисовать ему карту: «Вот вы проедете здесь, через 80 километров налево будет поворот, там вы доедете до такого-то аббатства, в котором делают такой-то ликер знаменитый, а дальше повернете направо, там будет такой-то замок». Он расписал весь маршрут. И они поехали: все нашли, всюду были, все в диком восторге.

– А с кем вы во Франции встречались, когда были?

– С Константином Георгиевичем все писатели хотели встретиться. И Франсуа Мориак, и Андре Моруа, и Сартр с Симоной де Бовуар. А я подружилась с Натали Саррот. Я не знала, что она русская. По-французски в это время не говорила, но абсолютно все понимала, потому что дома у Волконских все разговаривали по-французски. Отец Андрея хотел и меня научить французскому, но Андрей устроил скандал: «Нет уж, пожалуйста, ты ее не учи! У меня должно быть хоть какое-то убежище от нее. Негде спрятаться». Я так была обижена, оскорблена. А отец его Мишель, старший Волконский, очень меня любил. Я сказала: «Михаил Петрович, не надо мне ничего, не учите». Но все понимала. Так что в Париже общалась замечательно.

Волконские

– Как Андрей оказался в Советском Союзе?

– Была часть эмиграции, которая за войну стала испытывать безумные патриотические чувства. Идиоты, конечно, они же ничего не понимали, не знали о реалиях жизни здесь. Они все сразу начали получать гражданство, а потом ринулись писать заявления, что хотят вернуться на Родину.

Было два знаменитых поезда. Андрей вернулся не то в конце 1947-го, не то в начале 1948 года. Когда поезд еще ехал по Западной Германии, там на всех полустанках, Андрей рассказывал, стояли люди с плакатами, чтобы они выпрыгивали и не ехали в Советский Союз.

Его отец, которого дома на дореволюционный манер называли «Мишель», всегда был как будто пыльным мешком по голове ударенным. До революции решил стать оперным певцом. Представляете, что случилось с его родней. Волконский – оперный певец! В центральные оперные театры его не принимали, потому что не обладал выдающимся голосом. Но петь Мишель так любил, что, оставив свою невесту в Петербурге, стал выступать в провинциальных операх, за что его, конечно, прокляли родственники.

Потом началась Гражданская война, все бросились на юг. Мишель оказался в Крыму и ушел вместе с белыми. Обосновался сначала в Константинополе. А потом оказался в Белграде. Король Сербии очень симпатизировал русским, и Мишель ему очень понравился. У того ведь было замечательное образование, полученное до того, как он решил стать певцом. Мишель блестяще знал языки, готовился к более существенной деятельности. В конце концов король Сербии взял его себе секретарем. Затем Мишель каким-то образом оказался в Испании, стал петь в Королевской опере. Спустя еще какое-то время, переехал в Париж, где женился на дочери сибирского губернатора – Кире Петкевич.

У Волконских свой тип лица. Есть портреты нескольких поколений – они все на одно лицо, и женщины, и мужчины. Здесь осталась его двоюродная сестра,