Невеликие великие. Диалоги с соучастниками века - Игорь Викторович Оболенский

я об Арбузовой говорю так: она – дочь любимой женщины Паустовского. Той самой, в честь которой драматург Алексей Арбузов назовет главную героиню да и саму пьесу «Таня». Драматург Арбузов и есть отец Галины Алексеевны.

Съемки фильма выпали на какой-то необычайно жаркий день в начале июня. Галина Алексеевна вышла к нам при полном параде: в черном брючном костюме, с бриллиантовыми серьгами в ушах. Вот только труд гримера оказался напрасным. Духота стояла неимоверная.

Арбузова самоотверженно водила нас по дому, а мы всей съемочной группой погибали. Наконец, я не выдержал и предложил выйти на улицу, чтобы продолжить съемку в саду перед домом. Галина Алексеевна с радостью поддержала эту идею.

Паустовского она называла по имени-отчеству, но в одно слово «Костагеогич». Теперь и я, когда рассказываю про писателя, не могу удержаться и повторяю так же в след за ней.

Мы разместились на скамейке. Пока оператор пытался установить среди цветущих флоксов треногу с камерой, Галина Алексеевна кивнула в сторону клумбы:

– Костагеогич вставал очень рано, с рассветом у него начинался приступ астмы, и часов в пять утра он уже был в саду. Однажды я подсмотрела, как он подходит к каждому цветку и низко-низко склоняется. Думала, вдыхает аромат. А потом поняла: у Паустовского же было отвратительное зрение, и он таким образом внимательно рассматривал цветы, здоровался с ними.

Галина Алексеевна рассказала, что сам Паустовский о Тарусе не думал. Об этом маленьком городке в Калужской области первой прослышала Татьяна, его жена. В Тарусе решил купить дом их с Паустовским друг Николай Оттен. Вместе с ним Татьяна Алексеевна и отправилась туда на смотрины. А в итоге именно она первой купила здесь дом. Как говорил Паустовский, «Татьяна выкинула штуку, купила половину гнилой избы».

Потом, конечно, дом отремонтировали, разбили сад. Жена Паустовского выписала из Москвы уже плодоносящие яблони и груши, сказав, что у ее мужа нет времени ждать, когда деревья сами подрастут.

Дом так и остался совсем небольшим – две спаленки и одна общая комната, в которой спал Паустовский. Чтобы никому не мешать, он попросил поставить его кровать в проходной комнате. Отдельно пристроили кабинет с большим окном, выходящим в сад.

В доме Паустовского мы провели часа три. Материала для документального фильма записали более чем достаточно. Но мне рассказов Галины Алексеевны не хватило. И я напросился в гости, в знаменитую высотку на Котельнической набережной.

Фасад высотного дома завешан десятками мемориальных досок, одна из них с именем «Костагеогича».

Правда, без барельефа. Оказывается, в советские годы существовала и такая разнарядка, кому какая мемориальная доска полагается – с барельефом, с перечислением регалий или просто с именем. А портрет Паустовского Арбузова сделала на доске в Тарусе, здесь она сама себе закон.

В гостях у Галины Алексеевны мне довелось побывать несколько раз. Конечно, она не была моим собеседником, так много я на себя не возьму. Арбузова стала моим проводником в мир, о котором я знал только из книжных мемуаров. Галина Арбузова стала моей библиотекой, потому что ее судьба вместила, кажется, полное собрание великих и знаменитых. Я приходил, называл иногда почти наугад какое-то громкое имя, связанное с Паустовским, и слышал неизменное: «Ну как же». Затем следовал рассказ с подробностями, узнать о которых я мог только в этих стенах.

Арбузова дружила с музой Матисса Лидией Делекторской, в Париже навещала первую жену Прокофьева Лину Кодину, присутствовала в ЦДЛ на легендарном концерте Марлен Дитрих, во время которого дива опустилась перед Паустовским на колени.

Первым мужем Галины был композитор и создатель ансамбля «Мадригал» Андрей Волконский, последним – писатель Владимир Железников. Железников именно в Тарусе поселит героиню своей повести, школьницу Лену Бессольцеву, которую одноклассники прозвали чучелом.

Приходя к Галине Алексеевне, я заставал ее в разном настроении. Если чувствовала себя не очень хорошо, то и ответы получались короткими, а рассказы прерывистыми. Однажды даже предложил перенести нашу встречу. Галина Алексеевна меня не отпустила.

В другой раз, наоборот, была очень расположена, и почти с порога спросила: «Хотите что-нибудь выпить? У меня есть коньяк. Мы когда-то с моим первым мужем для гостей покупали из расчета бутылка на человека».

Каждый наш разговор продолжался не меньше двух часов. Арбузова вспоминала и уже не могла остановиться.

В комнату входила помощница по дому:

– Галина Алексеевна, вам снова звонят.

– Надоели все, не буду говорить, – отвечала Арбузова.

Спустя час, домработница вновь появлялась в дверях:

– Галина Алексеевна, борщ готов, надо покушать.

Хозяйка никак не реагировала на ее слова и продолжала рассказывать.

Уходя от Арбузовой, я неизменно слышал приглашение навестить ее вновь. Я возвращался, и мне снова было чему удивляться, слушая воспоминания хозяйки.

Дом

– Вы говорили – маленькая квартира, а мне кажется, такая большая.

– Когда мы вселились, нас было шесть человек. В одной комнате жили четверо, в другой комнате – Константин Георгиевич с мамой. Не так уж удобно. Сюда в гости к Константину Георгиевичу приезжал знаменитый американский поэт Роберт Фрост. На вопрос, с кем бы ему хотелось познакомиться в СССР, Фрост ответил: с Хрущевым и Паустовским. Он был уже очень стар, с трудом передвигался и нуждался в сопровождении. За ним следом всюду ходили семеро человек – один все время вокруг него суетился, другие шесть записывали за классиком буквально каждое слово. После этого в Америке вышла толстенная книга «Роберт Фрост в России». Две главы посвящены Паустовскому. Оказалось, что больше всего Фроста поразило отсутствие одинаковых стульев в нашей столовой, часть из которых мы по такому случаю одолжили у соседей снизу. Вторым потрясением для Фроста стало то, что, когда закончился обед, его не пригласили пить кофе в гостиную. Мама просто сменила скатерть и подала кофе на тот же стол. «Сколько у вас комнат?» – спросил тогда Фрост. Мама, которая жаловаться не любила, ответила гордо: «Две комнаты!» Тот в ответ выдал банальную фразу: «Искусство требует жертв». А с Константином Георгиевичем у них получился очень смешной разговор. Фрост, видно, пролистал «Повесть о жизни», там ведь два тома – так быстро не прочтешь. Но что-то запомнил. И вступил с Константином Георгиевичем в борьбу – у кого более фантастическая юность. «Я тоже ездил на подножках поезда!» – с вызовом сообщил Фрост. «А я не только на подножках, – говорит Константин Георгиевич, – но и на крышах поездов ездил!» Во время гражданской войны это было обычное дело, все ездили на крышах поездов. Фрост признал себя побежденным.

– Кто были ваши соседи здесь?

– Во всем подъезде, кроме нас,