Невеликие великие. Диалоги с соучастниками века - Игорь Викторович Оболенский

class="p1">– В 1938 году в Ялте, куда мама вместе с отцом, уже будучи с ним в разводе, приехала встречать Новый год в Дом творчества писателей. Папа обожал Ялту, а Паустовский вообще считал Крым центром своей духовной жизни. Последние пятнадцать лет он проводил там все зимы. Половину зимы с ним находилась мама, на вторую половину приезжала я. Из-за этого я разошлась со своим первым мужем, у меня на него не находилось времени, меня все время куда-то отправляли.

– А вы не могли протестовать?

– Нет, не могла.

– Потому что понимали, кто он, или просто такой характер?

– Нет, у меня характер дай бог, но у мамы – дай бог три раза. Мама совершенно Железный Феликс. Я ее слушалась, как какой-то агнец, всю жизнь. Никогда не могла ей сопротивляться, она меня лупцевала полжизни. Так, несколько раз что-то вякала в ответ. Однажды, я уже замужем была за Андреем Волконским, мама стукнула меня по спине. Я так растерялась, говорю: «Мама!» А она так стала хохотать и больше никогда уже руку не поднимала.

Гости к ним с Константином Георгиевичем приходили почти каждый день, и мама вечером меня вызывала – должен же кто-то чай подавать, бегать туда-сюда на кухню. «Мама, у нас у самих гости», – пыталась сопротивляться я. «Какие у вас могут быть гости, – отмахивалась мама. – У нас сегодня Шкловский!» Начинала перечислять какие-то другие имена: «Это такие люди интересные, ты никогда в жизни таких людей больше не встретишь». Хотя у нас с Андреем тоже собирались интересные молодые художники и композиторы, которые потом стали очень знаменитыми.

Андрей блестяще знал всю современную западную музыку. Из консерватории его выгнали за то, что начал писать атональную музыку – первый в нашей стране, никто вообще не знал, что это такое. Он увлекался абстрактной живописью, модерном, играл на органе и клавесине. Имел самую лучшую в Москве коллекцию пластинок классической музыки, в том числе барочной. Недаром потом организовал ансамбль «Мадригал», который исполнял только барочную музыку. Даже сын Шостаковича приходил к нам переписывать пластинки.

– Расскажите о вашем доме на Котельнической набережной. Вы ведь въехали одними из первых, когда только закончилось строительство?

– Да. Вообще этот дом принадлежал Берии, он строил его для своих сотрудников, потому квартиры были оборудованы подслушивающими устройствами. Но потом, в 1953-м, умер Сталин, расстреляли Берию, и вместо кагэбэшников и крупных номенклатурных работников в высотку на Котельнической набережной стали селить деятелей культуры. Здесь же, на нашей верхушке, находилась главная радиоглушилка Москвы – ничего нельзя было поймать. Я в молодости увлекалась джазом и каждую ночь в 12 часов старалась слушать программу из Америки, но вместо джазовой импровизации из приемника раздавалось только шипение. Первое, что сделала мама, когда въехали сюда, заложила кирпичом очень красивые вентиляционные решетки. Ей казалось, будто подслушивающие устройства спрятаны именно там. В квартире стало дико душно, и духота эта сохраняется по сей день.

– Была ли у вас помощница по хозяйству?

– Мы долгие годы держали домработницу. Константин Георгиевич ее не выносил, называл «лагерная баба», потому что сразу раскусил ее. Но мама продолжала ей платить, считая, что какого-нибудь осведомителя подошлют в любом случае, так лучше знать наверняка, что это за человек. Эта Марина была родом из Украины, санитаркой прошла всю войну, потом поступила в бюро по обслуживанию иностранцев, где прошла специальные курсы, в том числе и поварские. Сначала жила на даче у Молотова – там было 26 человек прислуги и среди них она. Потом ее перевели к Ивану Михайловичу Майскому, он во время войны был послом в Великобритании. Майский, который к тому моменту уже вышел на пенсию, понимал, кто такая эта Марина, и мечтал от нее избавиться. В конце концов, ему удалось сбагрить Марину Илье Эренбургу. Эренбург тоже довольно быстро понял, что новая помощница по хозяйству сотрудничает с органами. Когда мы однажды гостили у Ильи Григорьевича на даче и мама стала жаловаться на текучку домработниц, Эренбург тут же воскликнул: «У меня есть потрясающая». И не обманул, Марина действительно была потрясающей – умела все. Когда Константина Георгиевича не стало, мама уже не могла ей платить. Домработницу уволили. Она тогда устроилась к каким-то немцам, которые здесь жили. Но к нам все равно заходила: «Халочка, давайте пить кохфий». Все, что мы с Володей Железниковым, моим последним мужем, купили – первый холодильник, первый телевизор, диван, кресло – на все занимали деньги у Марины.

– Говорят, что этот дом строили заключенные и на верхние этажи охранники не поднимались, боялись, что их сбросят.

– Вы знаете, когда мы въехали, тут был настоящий концлагерь. Дом строили немцы, но немцев отпустили в 1950 году, а сюда привезли русских заключенных. Под нашими окнами проходил огромный забор с вышками, на которых стояли вертухаи-автоматчики.

Однажды мой Володя в очередной раз лежал в глазной клинике у Федорова, ему там тысячу операций сделали. Он всегда старался, чтобы его в одноместную палату определили. Один раз попал в двухместную. На соседней койке какой-то мрачный тип лежал. Как-то я пришла навестить Володю, и его сосед из нашего разговора понял, что мы живем на Котельнической. Говорит вдруг: «А вы знаете, я связан с этим домом. Я был главным инженером во время строительства». Сказал, что никогда не поднимался на верхние этажи, потому что сбрасывали всех. Володя так обалдел: «А как же – не могли поймать, наказать?» Он ответил: «Это было невозможно».

– Когда все только начиналось и Константин Георгиевич переехал к вам в те 14 метров на улице Горького, вы не замечали трудностей? Когда такая любовь, ничего не замечаешь?

– Почему не замечали? Плохое очень даже замечали. Мама, помню, один раз вскочила посреди ночи, часа в три-четыре, и говорит: «Костя, одевайся, пойдем напротив!» Он говорит: «Куда?». А там напротив находился магазин «Грузия». И в этом же доме тогда жил Фадеев. «Пошли к Фадееву, сейчас я его разбужу, – маме было нипочем, – приведу в нашу квартиру и покажу, как живет Паустовский». Константин Георгиевич, конечно, никуда не пошел.

– Квартира на Котельнической для вас – дворец был после 14 метров.

– Дворец, но страшно неудобный. В той комнате жили Алеша, нянька, бабушка и я. Все совсем разные люди, каждый со своим режимом, со своими потребностями. Бабушка вставала в 4 часа утра, тогда же у Константина Георгиевича начинался приступ астмы. Он должен был пойти на кухню пить горячий чай, как сам это называл, «раздыхиваться». А кухню уже захватывала бабушка. Приходила туда в каком-то страшном неглиже и