«Энергетическая вспышка»: Путешествие сквозь рейв-музыку и танцевальную культуру - Саймон Рейнольдс

class="p">Жить в моменте «сейчас», свободным от памяти и тревоги о будущем, — это по-детски в самом буквальном смысле. Для тех, кто ратовал за взросление техно как формы искусства, одним из самых оскорбительных аспектов ’ардкора была его регрессивная жилка. Хиты вроде «Sesame’s Treet» были лишь верхушкой инфантильного айсберга: существовал трек «Horsepower» проекта Bolt, построенный вокруг чудесной, волнующей заглавной темы из детского сериала «Черный Красавчик», и «Ice Cream Van» от Major Malfunction с переливами музыкальной шкатулки и голоском маленькой девочки, напевающей «we all scream for ice cream». В величайшем ибицианском треке всех времен — «Bad Girl» проекта Bad Girl — ускоренный голосок лесной нимфы выводит детскую дворовую оду травке и гандже («’erb an’ weed, weed an’ ganja, ganja an’ weed, an’ ’erb an’ marijuana»), и этот недостигший половой зрелости голосок прячется в гроте из пузырящейся басовой жижи. «Drumscare» от 2 Bad Mice начинается с зацикленного умоляющего лепета — «E-wanna-E-wanna-E-wanna-E-wanna-E» —, который звучит как капризы избалованного ребенка, требующего конфет. Конечно же, неслучайно и то, что многие разновидности экстази в то время обыгрывали эту регрессивную тягу к оральному удовлетворению, заимствуя свои названия у конфет ушедших семидесятых («love hearts», «refreshers») или десертов из школьных столовых («rhubarb-and-custards» — ревень с заварным кремом).

Ссылаясь на детскую забаву кружиться на одном месте, чтобы вызвать «головокружение, превращающее окружение в некое подобие светящегося хаоса», Вирильо напоминает нам, что «детское сообщество часто использует вращение, кружение, потерю равновесия. Оно ищет ощущений головокружения и беспорядка как источников удовольствия». Эта идея дервишского кружения ради достижения блаженной дезориентации пронизывала ’ардкор в виде десятков сэмплов, отсылающих к вращению, как в треке «My Mind» группы Noise Factory: «spinning round, you’re dancing like a hurricane / round and round, we search for love in a world gone insane» («кружась на месте, ты танцуешь как ураган / по кругу и по кругу мы ищем любовь в обезумевшем мире»). Да и на каждом крупном коммерческом рейве обязательно были ярмарочные аттракционы вроде каруселей-вертушек и надувных замков.

Помимо инфантильной тяги к острым ощущениям и адреналиновому восторгу, другим угрожающим аспектом ’ардкора была его неприкрытая наркотизированность. Она так и сквозила в хихикающих двусмысленностях вроде «Ivory» от Skin Up с сэмплом «give us an E please, Bob» из «Blockbusters», детской телевикторины на знание алфавита, или в «We Are I.E.» от Lenny D Ice, где африканское песнопение превратилось в утверждение коллективной идентичности через MDMA. Но наркотическое начало также нагло заявляло о себе в самом звучании ’ардкора: музыка будто миновала эстетическое восприятие, воздействуя напрямую на нейронном уровне. Критики, привыкшие относиться к року как к суррогату литературы, были больше всего встревожены этим антигуманистическим шумом. Но и знатоки танцевальной сцены, стремившиеся закрепить за техно статус «прогрессивного» искусства, тоже чувствовали себя неловко. Стоило только наметить аргументы в пользу того, что электронная музыка способна быть чем-то большим, нежели просто фоном для употребления веществ и танцев, как явился ’ардкор — не столько музыка, сколько наука по вызыванию и усилению экстазийного прихода. Можно ли вообще слушать эту музыку «на сухую», получать от нее удовольствие в трезвом состоянии? Что ж, я слушал и слушаю, постоянно. Но стал бы я чувствовать ее, понимать нутром, если бы моя нервная система не была перепрограммирована MDMA — это другой вопрос. Возможно, достаточно сделать это лишь однажды, чтобы стать чувств-E-тельными, и тогда музыка сама начнет вызывать приливы воспоминаний и телесные флешбэки.

Для многих ’ардкор был удручающим проявлением нигилистического эскапизма рейв-культуры, едва прикрытым праздничными лохмотьями смутного и беспочвенного идеализма. В хардкоре меня интересует то, как он одновременно утверждал утопизм рейва и в то же время намекал на иллюзорную природу этого земного рая, который может подпитываться лишь искусственной энергией и капсулами синтетического счастья. Треки вроде «Dreamworld» от Rhythm Section и «This Is a Dream» от Desired State рисуют пронзительный образ рая, даже когда напоминают слушателю о его туманной и эфемерной нереальности.

’Ардкор, по сути, был лишь очередным витком в традиционных очертаниях досуга рабочего класса, новейшим вариантом заправленных амфетамином 48-часовых выходных из легенд о модах и норд-соуле. Но существует и гораздо более ранний прецедент: Tanzwuth (танцевальная мания), или пляска святого Вита, во время которой средневековая молодежь выплясывала себе свободу от удушающих рамок под хриплый аккомпанемент бродячих менестрелей. Подстегиваемые постом, депривацией сна и винными возлияниями, эти проторейверы погружались в «припадки неистовых танцев, прыжков, скачков и рукоплесканий, заканчивавшиеся синкопой [массовым обмороком]», как утверждается в эссе из New England Journal of Medicine, авторы которого искали прецедент для вспышек гипервентиляции, учащенного сердцебиения и массовых обмороков на рок-концертах. Слово «синкопа» имеет общие этимологические корни с синкопированием — определяющим ритмическим свойством брейкбита в ’ардкоре. Подобно рейвам, карнавалов Tanzwuth власти панически боялись, считая их «демоническими празднествами для грубой толпы», несмотря на то, что в конечном итоге они, вероятно, выполняли консервативную функцию, снимая напряжение и фрустрацию, порожденные иерархическим и жестко регламентированным характером средневекового общества.

В 1992 году в генофонде сэмплов ’ардкора циркулировал обрывок рэп-фразы: «систему не победить / плыви по течению». На одном уровне это было лишь бахвальством по поводу того, какую разрушительную мощь способна обрушить саунд-система. Но, возможно, в этом скрывался и более глубокий, стойкий политический подтекст: на фоне социально-экономического упадка Великобритании, переживавшей уже второе десятилетие однопартийного правления тори, когда альтернативы казались немыслимыми, горизонты сужались все сильнее, а для гнева или идеализма не оставалось конструктивного выхода, что еще оставалось делать, кроме как забыться, плыть по течению, исчезнуть? В своем стремлении развить скорость отрыва ’ардкор-молодежь оказалась в ловушке скорости — тупиковой зоне, где стремительное движение в никуда превращается в своего рода гиперкинетический стаз, зависший на пределе между спазмом и энтропией.

И все же в ’ардкоре бурлит стихийная ярость, многоликий гнев, который мне по-прежнему кажется скорее жизнеутверждающим, нежели нигилистическим; стремление к полному освобождению от любых оков, жажда взрывного восторга, которые будоражат меня так, как практически никакая другая музыка. ’Ардкор кипит ЯРОСТНОЙ ЖАЖДОЙ ЖИТЬ, стремлением втиснуть всю ту интенсивность, которой лишена неделя унылой рутины, в несколько часов исступления. Именно в безумии ’ардкора сомнамбулическая молодежь Британии вырывалась из живой смерти девяностых и ловила мимолетные мгновения ускользающего блаженства. Как пелось в припеве трека «Rush in the House» от Xenophobia: «E come alive E come alive E come alive». Спидфрики ’ардкора буквально уносились от своих проблем — и кто мог бы их в этом винить?

5 БОРЬБА ЗА СВОЕ ПРАВО