О мировом значении русской литературы - Наум Яковлевич Берковский

В нашей лирике держалась здоровая эпическая связь с природой. Русские поэты не столько отыскивали для от­дельно переживаемой ими эмоции какое-то подобие в мире природы, сколько там, в образах национальной природы и национального быта, впервые находили свою эмоцию, узнавали ее там. И это свойственно в равной мере таким несходным поэтам, как Некрасов и Фет. Если нужен внешний образ для пережитого, оба они неразборчивы и смелы — тут все может служить. Некрасов, для того чтобы настроить себя на поэму, пишет в подзаголовке простейшее: «Светлая ночь с легким морозом».. . Грач на пашне, «клуб вороньего рода», петербургский гнилой де­кабрь с его размытой улицей, заплаканная, сырая огром­ная дверь в деревенской церкви — все это образы лири­ческих состоянии у Некрасова. Фет, которого у нас обви­няли в изощренности, сравнительно с поэтами Запада прост и целен. Огни, передвигаемые по комнатам, овраг, кото­рый размерзает, который расшевелила весна, воробей, ко­торый трепещет крылом, купаясь в собственной песне,— вот лирический мир Фета. Для русского поэта националь­ный быт и пейзаж всегда готовы превратиться в образ — уподобление для лирики, все лирические эмоции оттуда взяты и поэтому столь легко туда же возвраща­ются. Фетовская последняя строка выводит в свет чувство, которое до того было вложено в русский пейзаж и там копилось, чувство было только иносказанием русского ландшафта, русских времен года. Иной раз трудно ска­зать, кто «субъект» фетовской лирики, сам ли поэт, или та береза, та зимняя дорога, те ели в лесу, те сапи и овраги, которым доверена в стихах только косвенная роль сопроводительного образа — роль, нарушенная ими, до того они полны и самостоятельны. В этой лирике, и в этом ее сила, никогда не различить, пейзаж ли дает художественный язык поэту, или сам поэт становится языком национального пейзажа.

У нас был развит особый род лирики, глубоко родст­венный нашему роману, нашей психологической прозе, нашему психологическому театру. Ее можно бы назвать лирикой чужого «я», когда поэт передает чужое состояние, чужие эмоции, как если бы они были его собственными, шли от его собственного имени. Такие стихи писал уже Лермонтов, а Некрасов развил эту лирику до необычай­ного многообразия. Лирические стихи Некрасова имеют фабулу — они чей-то рассказ, чье-то раздумье, жалоба или плач, их фабульность напоминает народную балладу, где каждая подробность идет от чувства и ведет к чувству. Но это лишь лирика в ее начале у Некрасова. Все эти герои некрасовских фабул — ямщики, деревенские ста­рухи, деревенские приятели и знакомцы, люди с петер­бургской мостовой, сочинители по больницам, брошенные женщины не предоставлены в стихах самим себе. Они не сами изливаются перед читателем, как с лирически под­мостков, а через них и вместе с ними изливается Некра­сов. Их собственная лирика, их душевные состояния — это образ для лирики поэта; «образом», в котором воплощен внутренний мир поэта, является тоже внутренний мир других людей. Вся оригинальность этой поэзии — в слия­нии «я» и «не я», в непосредственности, с которой пере­живается чужая душа. На Западе нечто схожее встреча­лось только в народно-песенных стихах Гейне. Одна фраза из письма m-me Севинье к дочери лучше всего объяснит особый характер этой лирики: «... у меня болит твоя голова», писала эта женщина, находчивая в выражении. Нельзя говорить о «лирическом герое» в этой поэзии, лирический герой — это ряженье, подстановка. У Некрасова, как в русском романе, как на русской сцене, чужая жизнь вполне становится собственной жизнью художника, себя самого он сознает продолженным, прод­ленным в истории народных душ.

Александр Блок в своих «романсах», в своих стихах, писанных якобы от чужого и якобы чуждого имени, уна­следовал этот тип русского лиризма. И для Блока нет раз­деления сознания и душ, сказ о других есть также сказ о самом себе, общая судьба и тайно и явно становится об­разом судьбы самого поэта.

*

Русская литература всюду появляется как сила инте­грация. Она останавливает распад и подготовляет новую встречу для тех стихий литературы, которые разошлись друг с другом и которым, однако, нельзя оставаться в обособлении.

В русской литературе нет междоусобицы жанров и нет противоречий стилей, настолько несогласимых друг с дру­гом, как это оказалось в опыте Запада.

На Западе художественное развитие совершалось це­ною потерь. Идея неравномерного развития в культуре и в истории впервые появилась из наблюдений над жизнью искусства. Уже XVIII век спрашивал: где же непрерыв­ное и полное совершенствование, если Гомер и древние по-прежнему превосходят нас. Вопрос о неравномерности имел не меньшую силу и в XIX столетии: даже отстраняя древних и Гомера, созерцая свой собственный опыт, Европа могла убедиться, что каждая новая стадия худо­жественной жизни страдает неполнотой и что у пройден­ной были преимущества, которыми наследники не овла­дели. Полнота развития давалась только совокупностью всех периодов и эпох художественной жизни, и нисколько в каждом отдельном из них. Время отрывало одну необ­ходимую часть развития от другой.

Наша особенность та, что у нас на одни период вре­мени, на время нашей классической литературы, мотивы мировой художественной жизни собраны все вместе, дей­ствуют с полнотой, редкой и недоступной для Запада. Наша литература отразила наше историческое развитие. Мы усваивали современную буржуазную цивилизацию не после народной революции, вступительной к ней, а одновременно с нею. У нас строилась эта цивилизация на неспокойной почве, строилась как нечто временное, вводящее в другой общественный период, более широкий и сча­стливый. Отсюда наше свободное отношение к ней. И ост­рое знание о ней, о ее наличном состоянии — наш реализм, перекликающийся с самым дерзким и последовательным реализмом Запада; и наше внимание к стесненным, по­давленным поэтическим силам цивилизации, которые для нас были только прекрасными возможностями и которым мы хотели дать жизнь, в обычных условиях буржуазного господства немыслимую для них, — наш романтизм. На За­паде временем оторваны были друг от друга романтика, спутница революций, и прозаический реализм — искусство устойчиво сложившегося буржуазного общества, «удалившегося в самосохранение», как выражался о нем Достоев­ский. У нас и то и другое работало рядом. Наше искусство давало и точное знание современности и вдохновля­лось ею.