Механизатор 82. Том 3 - Андрей Вершинин

У калитки мы постояли.

— Ну, Петь.

— Ну.

— Спасибо, что был.

— Да ладно.

Он потоптался.

— Ты за Валерку-то не переживай. Правильно ты его отправил. Он парень к делу.

Я стоял и не знал, что ответить.

Он это выговорил первым, сам, у калитки, без всякого повода — и выговорил, я думаю, потому, что видел, что я про это думаю, и хотел закрыть вопрос, чтоб я не мучился.

Он мне за семь месяцев не сказал ни слова упрёка.

И потом не упрекнул, и через год не упрекнул, и когда Шурка вернулся в восемьдесят шестом — бетонщиком, с профессией, которая в селе не нужна, — тоже промолчал.

Меня это грызло до девяносто первого года.

Пашку сняли с воинского учёта в ноябре.

Военкомат прислал вызов на переосвидетельствование, он съездил в райцентр девятого, и его признали негодным к строевой в мирное время с исключением с учёта.

Заняло это полдня.

Он вернулся вечерним автобусом, принёс бумажку, отдал отцу, и Гуров положил её в комод, где у него лежат документы.

Мне про это доложил Сомов, между делом, на разнарядке.

Я в тот день ничего не почувствовал.

Почувствую я через год, в ноябре восемьдесят пятого, когда вернутся Дробот с Генкой Сорокиным и когда я узнаю, куда попал один парень из соседнего района.

А в ноябре восемьдесят четвёртого я это выслушал и кивнул.

Теперь про главное, ради чего эта глава.

К ноябрю про Пашкину руку перестали говорить.

Это произошло не в один день, но произошло быстро, и я, если считать по своим наблюдениям, могу назвать срок: шесть недель.

Первые дней десять говорили все.

Потом две недели говорили меньше и вполголоса. Потом ещё две недели — только когда он проходил мимо, и то не про руку, а про то, что вот, вышел, работает.

А с середины октября перестали.

К седьмому ноября в селе Пашка Гуров был просто Пашка Гуров: парень восемнадцати лет, работает в мастерской, скоро вернётся на технику, отец кузнец.

Руки как будто не было.

Мужики в мастерской перестали отводить глаза недели через три. Перестали они не по договорённости — просто в какой-то момент это стало неинтересно, потому что человек делает то же, что вчера, и делает нормально.

Ему помогали ровно там, где нужно.

Если надо было держать деталь двумя руками, кто-нибудь оказывался рядом — не подбегал, а просто оказывался, и держал, и разговор при этом шёл про другое.

Гайку он теперь закручивал левой.

Первое время это было видно и неловко, а через месяц перестало быть видно, потому что он приноровился, и приноровился он быстрее, чем все ожидали.

Я сначала думал, что это чёрствость.

Я так думал недели три и злился — не вслух, про себя, — на то, что село так быстро всё проглотило и пошло дальше, и что человеку восемнадцать лет и он на всю жизнь без двух пальцев, а через полтора месяца это уже никого не занимает.

Потом я понял, что был дурак.

Это не чёрствость. Это единственное, что село умеет и что оно делает лучше города: оно перестаёт замечать.

Если бы замечали — он бы отсюда уехал.

Он бы уехал через год, как уезжают все, кого разглядывают, и я это знаю совершенно точно, потому что видел в городе людей, которых разглядывали, и знаю, во что они превращаются.

А тут его перестали замечать за шесть недель.

Он остался, доработал до весны в мастерской, весной вернулся на технику, и никогда, ни разу за все следующие сорок лет, никто в Заречном не обмолвился про него «Пашка, у которого руки нет».

Говорили: «Пашка Гуров».

Седьмое ноября пришлось на среду.

Праздновали как всегда: с утра торжественное собрание в клубе, днём стол в конторе для актива, вечером по домам.

Собрание вёл Ситников.

Народу пришло человек полтораста, что для среды неплохо, и пришли они, разумеется, не за докладом, а потому, что после собрания в клубе кино и танцы, и потому, что это выходной.

Доклад читал Аркадий Павлович.

Читал он его двадцать пять минут, и было в нём про шестьдесят седьмую годовщину, про решения, про Продовольственную программу и про итоги года по колхозу.

Итоги были неплохие.

Семнадцать и две по зерну, пятое место в районе, план сдачи выполнен на сто четыре процента, надой — тут он проскочил быстро, потому что надой у нас за год просел на четыре процента.

Про надой из зала спросили.

Спросила Кузнецова — та самая, что теперь ссылалась на его обещание про жильё молодым, — и спросила громко и по существу: почему упало.

Аркадий Павлович ответил, что осваиваем новую технику.

— Так уж третий месяц осваиваем.

— Осваивать — это не месяц, Пелагея Тимофеевна.

— А сколько?

— Два сезона.

Выговорил он это правильно и почти моими словами, и я в зале это отметил и подумал, что он у кого-то слышал, а у кого — не вспомнил.

Слышал он у меня.

Я это выдал Гале в июле, в разговоре у весовой, и Галя, я думаю, повторила это Сычёвой, а Сычёва — председателю.

Потом был концерт.

Концерт самодеятельности — двенадцать номеров, из которых восемь школьных.

Хор доярок пел две песни.

Хор доярок у нас существует с семьдесят четвёртого года и состоит из девяти женщин, и мать в нём поёт с семьдесят шестого, вторым голосом.

Пели они «Оренбургский пуховый платок» и что-то военное.

Пели, честно говоря, хорошо. У Зойки Гнидиной голос, и она вытягивала, и на второй песне в зале притихли, и Митрич в первом ряду вытирал глаза, и это было не от песни, а от возраста.

Твердохлеб играл на баяне.

Он играл на баяне, а не на гармони, и играл он с нот, которые ему в шестьдесят девятом привезли из района и которые он с тех пор перечитывает.

Ганин читал стихи.

Это была отдельная история: его уговорила завклубом, потому что не хватало номера, и он согласился, и вышел, и прочитал наизусть двадцать четыре строчки Симонова.

Прочитал он их плохо.

Прочитал он их без всякого выражения, ровным своим голосом, как читают акт, — и в зале сначала засмеялись, а на середине перестали, потому что от этого ровного голоса стихи вдруг стали слышны как текст.

Хлопали ему долго.

Он спустился со сцены с