Механизатор 82. Том 3 - Андрей Вершинин

Он помолчал.

— А в мае я к твоей матери пошёл за закваской.

— Она сказала — за закваской.

— За закваской, — подтвердил он. — Я эту закваску потом выбросил. У меня своя есть.

Дальше он выговорил то, из-за чего я вообще пишу эту главу.

Выговорил он это спокойно, глядя на свои руки.

— Я, Петя, не за ней хожу. Я хожу, потому что у меня к вечеру не с кем разговаривать. И она, я думаю, тоже.

— Мать не одна. У неё я.

Мещеряков посмотрел на меня.

Посмотрел он с тем выражением, с каким пожилой мастеровой человек смотрит на подмастерье, который уверенно брякнул глупость, — то есть без всякого превосходства, а с сожалением.

— Петя. Ты в четыре утра уходишь и в девять вечера приходишь.

— Ну.

— Ты за ужином сидишь двадцать минут и половину этого времени думаешь про завтра.

Я хотел возразить.

Я открыл рот и не возразил, потому что это была правда, и правда настолько очевидная, что возражать на неё было всё равно что возражать на погоду.

— И это нормально, — добавил Мещеряков. — Тебе двадцать четыре года. Тебе так и надо.

Он встал и включил наждак.

— А чай пить ей с кем-то надо, — договорил он через плечо. — Не с тобой.

Я ушёл через десять минут.

Ушёл я с двумя наточенными ножами, которые он мне сунул зачем-то в руки, и с ощущением, которое я до сих пор не могу назвать точно.

Стыдно мне не было.

Обидно тоже не было. Было что-то вроде того, что бывает, когда с тебя снимают должность, на которую ты сам себя назначил и на которой, как выяснилось, никто тебя не держал.

Ничем это не кончилось.

Они не поженились ни в восемьдесят пятом, ни в восемьдесят шестом, ни потом, и он ходил к ней два раза в неделю ещё восемь лет, до самой своей смерти, и всё село про это знало и перестало обсуждать году к восемьдесят седьмому.

Оградку на отцовской могиле он подкрашивал каждый май.

Мать умерла позже.

А вечером двадцать первого ноября правление решило вопрос с торговлей.

Решили так: с ОРСом моторного завода договор заключить, возить два раза в неделю, начать с января, за зиму посмотреть.

И отдельным пунктом — пробовать точку в городе.

Точка — это торговое место на колхозном рынке в Барнауле, палатка, какая второй год стоит у новосёловских. Сверхплановая продукция, договорные цены, продавец от колхоза.

Ставили этот вопрос без энтузиазма.

Тимофеев опять был против — из-за машин. Гаврилыч был против из-за отчётности. Аркадий Павлович был за, потому что Ступин ему на совещании в районе про свою палатку рассказывал третий раз, и это его задело.

Проголосовали за.

И вот когда всё уже проголосовали и стали расходиться, Гаврилыч спросил, что писать на вывеске.

Вопрос был не праздный.

Палатка на колхозном рынке должна иметь обозначение: наименование хозяйства, район, вид продукции. Обычно пишут просто: «Колхоз „Заря“ Заречного района».

Так у всех.

Так у новосёловских, так у всех двадцати одного хозяйства, и это никого никогда не занимало.

Я в этот момент стоял у двери.

Я стоял у двери, был десятый час вечера, я с шести утра был на ногах, я два дня назад узнал в магазине про собственную мать, и мне было очень скучно.

И я предложил:

— Напишите: «Экологически чистая продукция колхоза „Заря“».

Гаврилыч поднял голову.

— Как?

— Экологически чистая.

— Это что значит?

— Это значит, что без химии, — объяснил я. — Натуральное.

— Так у всех без химии.

— Ну и что. А напишем мы.

Правление посмотрело на меня.

Аркадий Павлович пожал плечами, Ситников усмехнулся во второй раз за вечер, Зина посмотрела на меня очень внимательно и промолчала.

— Пиши, — распорядился председатель.

Гаврилыч записал.

Я вышел на улицу, застегнул телогрейку и пошёл домой, и по дороге ни разу об этом не вспомнил.

Глава 20

Мороз ударил третьего декабря.

Ударил он сразу под тридцать и продержался одиннадцать дней, и в самой середине, восьмого и девятого, было тридцать восемь.

При тридцати восьми село останавливается.

Не полностью — ферму никто не отменял, доярки идут в четыре утра при любой погоде, — но всё, что можно не делать, не делается.

Техника при тридцати восьми не заводится.

То есть заводится, если её греть, а греть надо паяльной лампой под поддон минут сорок, и лампа у нас была одна на мастерскую, и жгли мы её тем декабрём столько, что Сомов ставил вопрос на правлении.

Школу на два дня отменили.

Автобус в райцентр не ходил три дня.

Мастерская зимой — лучшее место в колхозе.

Стоит она длинным кирпичным сараем, отапливается двумя печками, и одна из них — та, что у слесарки, — топится с шести утра и к девяти нагревает так, что в трёх метрах от неё можно сидеть в рубахе.

Вокруг этой печки зимой и происходит всё.

Зимний ремонт — работа неспешная. Это не уборка: срока нет, гнать некуда, надо к апрелю, а на дворе декабрь. Разобрал узел, посмотрел, чего-то не хватает, написал заявку, сел ждать.

Ждут у печки.

И вот в этом ожидании — с декабря по март, четыре месяца, каждый день с девяти до пяти — в мастерской идёт непрерывный разговор, который я считаю главным культурным явлением нашего села.

Там рассказывается всё.

Там пересказываются новости, разбираются свадьбы, обсуждается район, вспоминаются шестидесятые годы, и там же — единственное место, где мужики говорят про то, про что не говорят больше нигде.

Не про чувства, конечно.

Про технику, про войну, про то, кто как умер, про цены, про то, что было при Хрущёве, про баб — но по-особому, не как на стану, а обстоятельно и почти всерьёз.

Я в декабре восемьдесят четвёртого сидел там много.

Сидел я там больше, чем требовалось по должности, и сидел я там потому, что дома было пусто: мать на ферме, а вечером к ней приходил Иван Артемьевич, и я в эти вечера стал уходить.

Уходил я не из деликатности.

Уходил я потому, что сидеть втроём за одним столом и пить чай оказалось неловко, и неловко было мне одному, потому что им двоим было прекрасно.

Про Мишку надо рассказать нормально, а то он у