Пулеметчик Федя - Павел Смолин

Расчёт сидел по местам. Калужский переписывал опись набело — из неё разом выбыло столько строк, что опись похудела, как после ранения. Клюев смазывал то, что смазки не просило. Гринюк строгал.

— Ну и чего теперь, — сказал я ему, потому что эта реплика в расчёте по наследству моя, и стал ждать ответную.

Гринюк посмотрел на нож. На стружку. На светлое пятно посреди стола.

И промолчал.

Вот это было хуже всего. «Будет» он не сказал — первый раз за всю нашу с ним войну.

Зато поднялся Шилов. Надел ушанку, затянул ремень — обстоятельно, как в дорогу.

— Ты куда на ночь глядя?

— Посмотреть.

— Чего посмотреть?

— Где-то что-то должно быть, — сказал Шилов и вышел в темноту.

Что именно должно быть, он не уточнил, а я не стал спрашивать: слово «должно быть» у Шилова работало надёжнее полковых приказов. Я только велел Калужскому не убирать далеко чернильницу и оставить в новой описи чистую строку.

Чистая строка в описи — это, если разобраться, и есть надежда в её армейском виде.

Глава 23

Шилов вернулся на рассвете, и вернулся не один.

Я вышел на крыльцо по часовому делу — проверить пост — и увидел их обоих у входа. Шилов стоял. Рядом с ним, у левой ноги, сидела собака. Овчарка, немецкая, тощая, с подпалинами, с ушами торчком. Сидела она не как сидят приблудные — боком, с готовностью удрать, — а как сидят по команде: прямо, подобрав хвост, глядя перед собой. Служебная посадка. Такую не нагуляешь, такой учат.

— Это что? — спросил я.

— Связь, — сказал Шилов. — Беспроводная.

Я спустился с крыльца. Собака повела глазом на меня, потом на Шилова — спросила разрешения — и осталась сидеть. На шее у неё был ошейник, широкий, добротный, с клеймом, а на ошейнике — жестяной цилиндрик с крышкой на резьбе. Я такие видел: капсула для донесений. У немцев собачья связь стояла при узлах, по штату.

— Где взял?

— Она сама. — Шилов был серьёзен, как на докладе. — Я только объяснил, куда идти.

— Четыре километра объяснял?

— Пять. Она при станции жила, в развалинах. Ихняя, с узла связи. Часть снялась, а её то ли забыли, то ли не поймали. Она умная, в руки не шла.

— А к тебе пошла.

— А я не ловил. Я рядом шёл.

Собака сидела и слушала наш разговор с видом дежурного, при котором обсуждают чужую смену. Я присел, отвинтил крышку капсулы. Внутри, свёрнутая трубочкой, лежала записка — карандаш, немецкие буквы, косой почерк, две строки. Последнее донесение, которое она не донесла. Или донесла, да некому стало принимать.

Прочитать её у нас не мог никто. Весь немецкий словарь расчёта состоял, как известно, из одного слова, и то было ругательное.

— Калужский!

Калужский вышел, посмотрел на собаку без удивления — он с некоторых пор ничему при мне не удивлялся, — взял записку, повертел.

— Подшить?

— Подшей. «Документ на неизвестном языке, одна штука, доставлен принадлежностью». Пусть лежит. Война длинная, переводчик найдётся. Только копию подшивай, а эту в штаб, пусть изучают.

— А как я перепишу? — усомнился Шилов.

— Ты не пиши, ты перерисовывай, — объяснил я.

К завтраку собаку смотрел весь расчёт.

Соломин протянул ей сухарь. Собака посмотрела на сухарь, потом на Соломина, потом отвернулась — вежливо, но окончательно, как отворачивается кассир от просроченной справки.

— Не берёт, — огорчился Соломин.

— И правильно делает, — сказал я. — Она служебная. Служебная собака у чужих не берёт, чтоб не отравили. Её этому учили дольше, чем тебя пулемёту.

— А у Шилова взяла, я видел!

— А я ей не чужой, — сказал Шилов с достоинством. — Мы с ней вместе пять километров шли. За такое время люди жениться успевают.

Пробовали команды. «Сидеть» она не поняла. «Лежать» не поняла тоже. «Ко мне» выслушала, наклонив голову набок, до конца, внимательно — и не сдвинулась с места. В этом наклоне было что-то знакомое: так слушают речь, с которой в корне не согласны, но перебивать не станут — воспитание не позволяет.

— Не согласен, видать, — сказал Клюев.

Вот тут-то всё и решилось.

— Манера знакомая, — сказал я. — По-нашему ни слова, гонору на троих и последнее слово всегда за ним. Абонент.

Кличка села, как тело на станок, — с первого раза и со щелчком. К обеду её знал весь расчёт, к вечеру — вся рота, и никто ни разу не спросил почему.

А у меня на языке в ту минуту вертелось слово, которое она бы поняла. Короткое, командное, из того десятка, что сидел в голове непонятно откуда — то есть понятно откуда, только объяснять это было бы дольше, чем жить. Я его проглотил. Об кузов таких слов не набьёшь, а других объяснений у меня не имелось.

Единственное русское слово, на которое Абонент отозвался, нашлось случайно.

Клюев перечислял ей, как новобранцу, здешний личный состав — для знакомства: «Это Гринюк. Это Калужский. Это Соломин, он тоже новенький, вы подружитесь. На кухне — Степаныч…»

На «Степаныче» собака встала, развернулась и ушла со двора рысью, по-деловому, не оглядываясь.

— Обиделась? — спросил Соломин.

— Убыла, — поправил Калужский, глядя вслед. — По маршруту.

Вернулась она через четверть часа. В зубах несла кость — говяжью, серьёзную, со следами топора. Положила у моих ног, села и доложила всем своим видом: задание выполнено, жду следующего.

Следом, скрипя валенками, пришёл Степаныч.

— Твоя? — спросил он с порога.

— Наша. Трофейная. Кость она у тебя украла?

— Кто — она? — оскорбился Степаныч. — Она не крадёт. Она пришла, села напротив и смотрит. Морда служебная, взгляд государственный. Я ей сам дал. Попробуй такой не дай — она ж не просит, она ждёт довольствия.

Он посмотрел на собаку. Собака посмотрела на него. Между кухней и связью на моих глазах устанавливалось взаимодействие, которого у меня со связистами не вышло за три месяца.

— Как звать?

— Абонент.

Степаныч подумал. Кивнул:

— Похож.

Знакомство с местным гарнизоном прошло не так гладко.

Гусь вышел из-за хлева на середине утра, увидел на своём дворе постороннее ведомство и заорал так, что с крыши поехал снег. Орал он с наступательным характером, растопырив крылья, и шёл при этом вперёд, как идут в штыковую.

Абонент не залаяла. Она встала, сделала шаг мне за ногу и посмотрела на меня снизу вверх — вопросительно, по-служебному: доложить или разобраться самой?

— Отставить, — сказал я обоим. — Ведомства, знакомьтесь: пост звукового охранения, принадлежность беспроводная. Работать будете на одном дворе.

Гусь проорал ещё две тирады — для протокола — и ушёл за хлев, оглядываясь. Абонент легла у крыльца