Пулеметчик Федя - Павел Смолин

— Стеснялся он, — доложил Клюев с бешенством, которого я у него раньше не слышал. — Терпел он!

— Не ори на него. Он понял. — Я посмотрел на очкастого, который сидел с ногами в тазу и смаргивал. — Понял ведь?

— Понял, товарищ ефрейтор… А только неудобно было: все терпят, а я…

— Все терпят то, что терпится. А то, что отваливается, не терпят — докладывают. Запомни сам и передай дальше: героизм — это когда через овраг. А когда пальцы — это не героизм, это растрата казённого имущества. Ты у меня в описи, понял? Вот и весь разговор.

Немец-абонент объявился на исходе той же недели.

Линий у Шилова к тому времени было наплетено по посёлку — Гринюкова колодка еле справлялась, — и одна из ниток, трофейная, станционная, уходила, как выяснилось при прозвонке, куда-то за овраг: немцы, отступая, своё хозяйство тоже бросали недорезанным. Аппарат на этой нитке молчал две недели.

А тут — звонок. Ночью, знакомым, вопросительным звяканьем.

— Пулемётчик Федя у аппарата.

И голос. Тот самый — простуженный, казённый, со сложными периодами. Наш, с ручья. Часть, которую мы сшибли со станции, сидела теперь за оврагом, и телефонист при ней остался всё тот же, и нитку он, трудяга, опять прозванивал.

Он говорил что-то раздражённое — я его интонации уже читал, как Калужский свою трубу: это был не доклад, это было ворчание, начальство у него, судя по нотам, было не лучше язвы, — и я слушал, не перебивая, из вежливости между коллегами.

А через десять минут по посёлку прилетело. Артналёт — короткий, злой, батарейный, по площади.

Мы сидели в щелях — успели, ночью народ по щелям загонять легко, — и я в своей щели держал в голове одну мысль, холодную и ясную: десять минут. Звонок — и через десять минут огонь.

Он не болтать звонил. Он линию проверял перед стрельбой — связь у них к артобработке проверялась по расписанию, порядок есть порядок, а что на другом конце нитки теперь сидели мы, его расписание не спрашивало.

Проверил на третью ночь. Звонок. Тот же голос, теперь уже почти родное ворчание — он, кажется, тоже меня узнавал: начал без предисловий, как старому соседу.

— Взвод — в укрытия, — сказал я в сторону, зажав трубку. — Клюев, по линии Недбайло: всем в щели, десять минут срока.

Клюев не спросил почему. Клюев позвонил.

Через одиннадцать минут — налёт. По пустым дворам, по укрытой роте, по копоти от времянки. Потери — ноль.

Утром у аппарата стояла очередь смотреть на него, как на икону, и Шилов торжественно вывел на дощечке гринюковским трафаретом: «При звонке — все в щель». Дощечку повесили над аппаратом.

Клюев при этом мялся, и я видел, что его точит вопрос, который он стесняется задавать при всех. Дождался, пока разойдутся.

— Товарищ ефрейтор. А если он позвонит, а обстрела не будет? Ну, просто так позвонит. А мы всей ротой в щели просидим.

— Значит, просидим. Посидеть в щели десять минут зря — это, Клюев, самое дешёвое, что есть на этой войне. Дешевле только промолчать. А вот не посидеть один раз, когда надо было, — это уже по другой таксе, и там цены такие, что лучше не спрашивать.

— А если он поймёт? Ну… что мы по нему прячемся. И начнёт звонить нарочно, без обстрела. Чтоб мы бегали.

Я посмотрел на Клюева с уважением. Рос человек: год назад он бы про такое не подумал, а теперь у него в голове завёлся штаб, и штаб этот уже играл за противника.

— Молодец, что подумал. Если начнёт путать — значит, догадался, и тогда песенке цена ломаная. Но пока он звонит по расписанию, как часы. А часы, Клюев, хитрить не умеют. Хитрит тот, кто часы заводит, — а тому не до нас, у того батарея.

— Это как же понимать, — сказал Недбайло, пришедший лично убедиться. — Немец нам сам про свой обстрел докладывает?

— Он не нам докладывает. Он службу несёт. Просто служба у него теперь — с нашим участием, а он не в курсе. Ты, главное, Недбайло, никому там лишнего не рассказывай, а то дойдёт до него через фронт, что у нас тут его звонки расписаны, — обидится, звонить перестанет. А человек он обстоятельный, звонит по расписанию. Такими абонентами не разбрасываются.

А через два дня мне стало любопытно, и любопытство моё, как всегда, оказалось при исполнении.

Наши миномётчики готовили налёт по высотке — плановый, вечерний, по накопленным целям Калужского. И меня царапнула мысль: а в обратную сторону оно работает? Он мои звонки слышал тем же аппаратом. Он человек системный. Неужели не расписал?

За полчаса до налёта я крутнул ручку.

— Пулемётчик Федя у аппарата, — сказал я в трубку и, для веса, добавил всё, что накопилось: — Schweine. И это, как его… гутен абенд.

Абонент ответил коротко и без души — дежурно ответил, скомканно — и повесил трубку быстрее обычного. А когда наши миномёты через полчаса положили по высотке, Калужский от трубы доложил вещь, от которой у меня похолодел загривок:

— Пусто у них наверху. Как вымело. Обычно на гребне двое-трое возятся, дымок из третьей лёжки… Ничего. За пять минут до налёта всё попряталось.

Вот так. Он тоже расписал. Мы друг друга, выходит, выдрессировали: его звонок — мы в щели, мой звонок — они в норы. Два телефониста по разные стороны оврага держали на проводе всю местную войну, и войне об этом знать не полагалось.

— Это что же получается, — медленно сказал Клюев, у которого штаб в голове работал уже безостановочно. — Мы им… докладываем?

— Мы им ничего не докладываем. Я ему слова говорю, Клюев, два с половиной слова, из них одно ругательное. Всё остальное он сам себе сообщает. Как и мы. Тут, брат, не шпионство, тут хуже: тут привычка.

Дальше началось то, что Шилов окрестил собачкой, и слово прилипло намертво.

Начал немец. Звонок ночью, ворчание, рота — в щели по дощечке… и ничего. Тишина. Десять минут, двадцать, полчаса. Народ вылез из щелей злой, необстрелянный, отряхнулся и помянул абонента в выражениях, которых тот, по счастью, не понимал.

— Догадался, — сказал я Клюеву. — Твоя правда вышла. Часы начали хитрить.

— И чего теперь?

— Теперь — собачка. Кто кого перегоняет.

Назавтра позвонил я — просто так, среди дня, с чувством. Калужский от трубы доложил: гребень вымер, за оврагом попряталось всё, что пряталось,