Пулеметчик Федя - Павел Смолин

сапёр от гати, чернявый, с руками в глине по локоть, артиллерист от колодца, солидный, с усами под старшину, и тот разведчик, молодой, со шрамом через бровь, из дивизионных.

Разговор у ефрейторов из разных родов войск всегда идёт по одному маршруту: сначала про махорку, потом про начальство, потом — кто кого главнее. До третьего пункта добрались быстро.

— Меня, — сказал сапёр, прикуривая от моей, — в полку каждый знает. Я комбату блиндаж ставил. В четыре наката. Комбат сказал: Кравец, говорит, у тебя не блиндаж, у тебя мавзолей.

— Полк, — снисходительно фыркнул артиллерист. — Меня дивизия знает. Я в декабре танк подбил. Прямой наводкой, с трёхсот метров. Про меня в дивизионной газете было. С фамилией.

Разведчик со шрамом ничего про себя не сказал, только усмехнулся так, что стало ясно: его знают те, кому положено, а кому не положено — тем и не надо. Сильный ход, я оценил.

— А тебя, пулемёт, — сапёр Кравец повернулся ко мне, — тебя кто знает?

И вот тут бы мне промолчать. Соврать. Сказать «рота» и не позориться. Но утро было хорошее, снег блестел, и меня понесло.

— Меня, — сказал я, — скоро за Атлантикой знать будут. Слава — она движется медленно, но без остановок. Моя сейчас, по расчётам, где-то посреди океана. Плывёт.

Пауза вышла уважительная. Потом Кравец хрюкнул, артиллерист крякнул, а разведчик посмотрел на меня с интересом врача.

— Проверим? — предложил Кравец. — Вон пополнение на подходе. Люди свежие, с тыла, никого тут не знают. Спорим: кого из нас первого узнают без подсказки — тот и главный ефрейтор. Первые пять встречных считаются.

— А ставка?

— Проигравшие везут главного на санях до кухни, — артиллерист кивнул на мои сани, — и чествуют. Вслух.

— Фиксирую, — сказал за моей спиной Калужский, и я даже не обернулся: он с тетрадью, я знал.

Маршевая рота вытянулась из-за поворота — серая, длинная, с сидорами, с шинелями на вырост, — и головные поравнялись с нами. Первый встречный, конопатый, посмотрел на нас четверых пустыми глазами и прошёл. Второй — тоже, только на пулемёт в санях оглянулся, но пулемёт — не я.

— Ноль-ноль, — объявил Калужский.

Третий остановился сам. Уставился на сани, на гнёзда, на бортик.

— Это… — он поискал слово, — это те самые сани? Пулемётные? Которые в приказе по армии?

— Сани! — торжествующе сказал Кравец. — Сани — в приказе. Ефрейтор — нигде. Не считается.

Четвёртым шёл боец постарше, хозяйственного вида. Этот на сани не смотрел — этот смотрел за сани, во двор крайней избы, где по случаю полудня вышел прогуляться наш пост звукового охранения.

— О, — сказал боец с уважением. — А это который сторожевой? Гусь? Нам на пересылке рассказывали.

— Гусь узнаваемый, — ядовито сказал артиллерист. — Опять не ты. Слава твоя, пулемёт, видать, плывёт да не выплывет.

— Она плывёт, — сказал я сквозь зубы, — но, похоже, свернула не на ту дорогу.

И тут подошёл пятый.

Молоденький, с петлицами, с пулемётными эмблемами, из своих, значит. Он посмотрел на сани. На гнёзда. На кожух «максима» под попоной, на бидон с надписью, сделанной гринюковским трафаретом. Потом на меня. Потом опять на бидон.

— Товарищ ефрейтор… — Голос у него сел. — Разрешите обратиться. Это вы — пулемётчик Федя? Который стреляет оттуда, где его нет, а немец бьёт туда, где он был?

Стало тихо. Кравец смотрел на меня. Артиллерист смотрел на меня. Разведчик со шрамом улыбался уже в полную бровь.

— Я, — сказал я скромно. — Калужский, зафиксируй: узнан по формулировке. Пятый встречный, чистая победа.

— Формулировка-то клюевская, — вполголоса заметил Калужский, дописывая.

— Формулировка клюевская, слава общая, везут меня. Господа проигравшие — к лямкам.

Дорога от развилки до кухни — метров семьсот, и это очень длинные метры, когда едешь по ним грузом под чествование.

С саней сняли пулемёт — пулемёт при таком деле не участник, ему работать вечером, — и в лямки встали трое: Кравец, артиллерист и разведчик, который проспорил молча и в лямку встал тоже молча, с достоинством, как на задание. Я сел, где положено сидеть грузу. Шилов немедленно произвёл себя в распорядители торжеств и пошёл впереди, раздвигая маршевую роту.

— Дорогу! — орал он. — Дорогу грозе обоих фронтов!

— Каких это обоих? — пропыхтел Кравец из лямки.

— Немецкого и хозяйственного, — объяснил я сверху.

Клюев шёл рядом и нёс табличку. Хоругви в расчёте не нашлось, и он взял с учебного бруствера фанерку «Выдерживает пулю обыкновенную с 30 шагов» — по-моему, вышло даже точнее хоругви.

Через сто метров титул подрос:

— Дорогу соколиному глазу!

— Почему соколиному? — усомнился артиллерист.

— Потому что «пулемётный глаз» — это не звучит. Вези молча, дивизионная знаменитость.

Ещё через сто Шилов вошёл во вкус:

— Дорогу спасителю сугробов! Разорителю немецких миномётных складов! Кормильцу гуся и учителю всех родов войск!

— Длинно, — застонал из лямки Кравец. — Пока прокричит — мы уже довезём.

— Тогда коротко, — разрешил я. — «Ваше огнестрельство». И достаточно.

Маршевая рота смотрела на процессию во все глаза, и я видел, как по колонне бежит шепоток, и понимал, что через час вся эта рота разойдётся по трём батальонам и разнесёт — и что разнесёт она уже не то, что было, а то, что получится. Слава — она как очередь с рассеиванием: куда целил, туда легла одна пуля, остальные — по площадям.

У кухни нас встретил Степаныч. Вышел с черпаком на грохот, увидел меня на санях, впряжённых ефрейторов, Клюева с фанеркой — и застыл.

— Это чего делается?

— Чествуют, — объяснил я, не слезая. — По совокупности заслуг.

— А эти чего везут?

— Эти проиграли. Родине. В моём лице.

Степаныч посмотрел на лямочных, покачал головой — но котелок с добавкой вынес, потому что порядок есть порядок: прибыла процессия — корми процессию. Шилов принял котелок и поднял его над головой:

— Дорогу кормильцу батальона!

— Я вас не кормлю, — уточнил я. — Я организую взаимодействие с продовольственным фронтом. Кормит Степаныч. Не путать при чествовании.

И вот на этом месте нас увидел Ремез.

Он вышел из-за угла с бумагами под мышкой, остановился и некоторое время смотрел: сани, груз в моём лице, три впряжённых ефрейтора чужих подразделений, табличка, котелок, Степаныч с черпаком. Я ждал многого.

— Довнар, это что?

— Испытание ручной тяги, товарищ старший лейтенант! — доложил я, не моргнув. — При выбытии лошади. Три ефрейтора вместо одной Машки. Пока, докладываю, идут хуже.

Ремез перевёл взгляд на впряжённых. Достал книжечку.

— Калужский. Время засекали?

— Так точно. От развилки до кухни — восемь минут