Пулеметчик Федя - Павел Смолин

Саня ушёл переваривать. У калитки он обернулся:

— А тот, который в ухо говорил, — он где?

— Ищу, — сказал я.

И понял, что тянуть с письмом больше нельзя.

А письмо Лапшину я написал в ту же ночь, пока рука была тёплая.

Загвоздка была в адресе. Я не знал ни номера его части, ни куда его увезли из Могилёва, ни жив ли он вообще — семь месяцев для этой войны срок бессовестный. Знал я про него три вещи: зенитчик, курносый, в июле сорок первого учил постороннего ефрейтора четырём «максимам» сразу, лёжа с осколком, потому что стоять не мог.

С этого я и начал. Писал на клапане так: «Полевая почта. Зенитчикам ПВО. Разыскивается красноармеец Лапшин, в июле 1941 находился при счетверённой установке у переправы через реку Березину, после ранения эвакуирован через Могилёв. Просьба к однополчанам: передать или сообщить». Почтальон — тот самый, новогодний, — повертел треугольник, посмотрел на меня поверх сумки.

— Это ж не адрес. Это объявление.

— А ты отправь. Бумага, брат, живучей людей. Моя вон семь месяцев шла — дошла же. Может, и эта дойдёт. Она лёгкая, ей проще.

Письмо было коротким. Что жив. Что тот самый, с переправы, если помнит. Что за ту установку мне вышла «За отвагу», и что медаль эта, по совести, наполовину его, потому что наводил руками я, а глазами — он, а глаза в нашем деле старше рук. Что если он живой и при зенитках — пусть напишет, как самолёты, падают ли. И что учить я теперь тоже умею — его школой: лежишь рядом и говоришь человеку в ухо, пока у него не получится.

Подписался: «Пулемётчик Федя, он же ефрейтор Довнар, спросить любого на этом участке фронта».

Почтальон забрал треугольник, хмыкнул, но в сумку положил отдельно, во внутренний карман — я заметил. Есть у почтовых людей своя вера: письмо, которое ищет человека, кладут ближе к телу.

Потом я вышел на воздух. Мороз стоял звонкий, гусь, отработав полночное, спал при хлеве, часовой у риги топтался по скрипучему. Медаль холодила через гимнастёрку — я её так и не снял, первый день положено.

За Атлантикой, конечно, про меня пока не знают, что бы там Шилов ни планировал. Но одна бумага семь месяцев шла через три фронта и нашла. Теперь пошла вторая — искать сама.

Дойдёт. Живём.

Глава 19

Станцию нам отдали в четверг.

Не немцы отдали — штаб. Пришёл приказ: батальону во взаимодействии с соседом овладеть станцией и посёлком при ней, закрепиться, обеспечить. Станция была та самая, наша, на той самой насыпи, в которую мы месяц смотрели через трубу: водокачка, от которой уехал мой знакомый с зарубками, пакгаузы, посёлок в два порядка домов. Пока на насыпи сидела старая, учёная часть, про «овладеть» никто и не заикался. А новая, бестолковая, за две недели показала себя во всей красе: стреляла по ночам от нервов, жгла костры за гребнем и меняла посты, как в мирное время, — по часам.

— Дозрели, — сказал Зубец на постановке задачи, водя карандашом по схеме. — Берём, пока им замену не прислали. Довнар — твои все четыре лёжки работают на подавление, потом перекатами за пехотой. В посёлке не отставать: там пойдёт такое, где пулемёт нужен ближе, чем воздух.

— Городской бой, — сказал я.

— Посёлковый, — поправил Зубец. — До города не доросли. Но грязи, думаю, хватит на город.

Грязи хватило.

Ночь перед делом расчёт не спал — возили ленты.

План огня мы с Ремезом сочиняли под мою «деревню»: все четыре лёжки работают с началом артналёта, каждая по своему сектору насыпи, но не как обычно — по три очереди и молчок, — а внаглую, длинно, на подавление: в это утро нам можно было не беречься, в это утро кочевать предстояло не от ответа, а за пехотой. На каждую лёжку — двойной запас лент, вода, глицерин; расчёты я расписал по двое, себе взял Гости, как дальнюю и злую, Недбайло со своими сел в Избу и Баню — его после зимней науки было не узнать, ворчал уже только по привычке.

Сигналы уговорили ракетами, из моей же ведомости: зелёная — перенос огня с гребня в глубину, две зелёных — пулемётам сниматься и перекатами за пехотой. Клюев выучил наизусть и всю ночь бормотал «одна — в глубину, две — за своими», как молитву.

— А если красная? — спросил он под утро.

— А красную, Клюев, пускает немец. Если увидишь красную — значит, у него тоже есть ведомость. Работай по зелёным.

Началось затемно и по науке. Миномёты отработали по гребню, лёжки мои — Изба, Баня, Сельсовет и Гости — в четыре ствола прижали насыпь вдоль, пехота пошла лощиной, и первые полчаса всё было как на давешнем показе для полковника: стреляем оттуда, где нас нет, немец не понимает, где мы есть, все живы.

А потом батальон перевалил насыпь, втянулся в посёлок — и наука кончилась.

В поле война понятная: вот фронт, вот фланг, вот сектор. В посёлке фронта нет. В посёлке есть углы, и за каждым углом — своя отдельная война размером с этот угол. Немец сидел по подвалам и чердакам, огрызался коротко, из глубины комнат, и пехота, привыкшая к полю, стала делать то, что в посёлке делать нельзя: скапливаться у дверей и заглядывать в окна.

Клюева, к слову, посёлок тоже прихватил — не пулей, страхом. В поле он у меня был уже обстрелянный, спокойный, а тут, у первого же забора, встал. Стоит, спиной к доскам, «максимову» коробку с лентами держит перед собой, как икону, и глаза плывут: звук в посёлке другой, каждый выстрел — со всех сторон сразу, стены его гоняют по кругу, и не понять, где бьют, в тебя или через улицу.

— Клюев.

Молчит.

— Клюев. Руки у тебя чем заняты?

— К-коробки…

— Вот и неси коробки. За мной, след в след, на углах — по моей спине. Голова пусть боится, ей положено. А руки пускай работают: руки бояться не умеют.

И пошёл. И он пошёл — за спиной, след в след, и через два двора отпустило: руки втянули, голова догнала. Старый способ, не мной выдуманный: в плохом месте человеку нужно дело размером с шаг, а не размером с бой.

У третьего дома я прекратил безобразие с дверями.

— Стой! Стоять, славяне! — Я придержал сержанта-пехотинца, который уже примеривался к двери плечом. — В дверь не ходи. Дверь — она для того и дверь, чтоб её держать