Пулеметчик Федя - Павел Смолин

Это в план вошло. Гринюк сказал одно слово — «лёд», имея в виду, что мою лёжку надо лить не в два приёма, а в четыре, на совесть, потому что отвечать этот немец будет не по сугробу. И это вошло.

Клюев молчал до конца, а потом спросил то, о чём я думал сам и вслух не говорил:

— А если он вас первый услышит? Он же тоже… слушает.

— Услышит, — согласился я. — Обязательно услышит, на второй моей паре. Вся задача в том, чтобы второй пары ему уже не понадобилось. На этом совет закрыт. Клюев — учиться стрелять плохо, остальным — спать.

Охоту я строил, как строят засаду на зверя, который сам всю жизнь строит засады: направив не туда, где он есть, а туда, куда он придёт.

Первое — приманка. Немец бьёт по «жизни»: значит, «жизни» надо дать ему столько, чтобы он выбрал признаки именно нашей. Для этого Клюев сел учиться стрелять плохо, и выяснилось, что это наука потяжелее обратной. Стрелять плохо — это не мазать. Это стрелять так, как стреляет расчёт уставший, необученный, второй месяц на фронте: очередь длинная, с провисом, с запозданием на смене прицела, с жадностью — когда не три пары, а полленты в одну сторону, потому что страшно. Клюев на второй день взмолился:

— Товарищ ефрейтор, у меня руки не поворачиваются, меня же учили!

— Вот и переучивайся. Тебе надо, чтобы человек с трубой на той стороне посмотрел на тебя и сказал: молодой, дурной, долго не проживёт. Понял? Играешь молодого себя.

— Я такой не был!

— Все были, — сказал Гринюк от верстака, и Клюев сник и стал играть.

Второе — место. Стрелять «плохо» Клюев должен был с лёжки, которую не жалко, и с которой немец, клюнув, откроется под удар с фланга. Такая точка на схеме нашлась — старый Клуб не годился, немец его знал, — и Гринюк за две ночи выстроил новую ложно-жилую лёжку на отшибе, у самой лощины. А для меня, в стороне и ниже, на ничейной уже, считай, земле, — настоящую: тесную, в лёд, с амбразурой на одну-единственную дуэль, простреливающую и Водокачку, и Трубу вдоль.

Название на схему просилось само, и Шилов его вписал, покосившись на меня:

— Погост.

Ремез, увидев схему при очередном докладе, прочитал, поднял глаза, ничего не сказал. Только пометил что-то в книжечке — коротко, одним движением, как крестят.

Третье — дорога. На Погост нельзя было прийти по нашим ходам: с насыпи ночные лыжни читаются, как газета. Шли в обход, через лощину, две ночи подряд — сперва Серга разведал и поставил вешки из бурьяна, потом мы с Шиловым перетащили тело, станок, ленты и воду, всё на белых санках-корытце, всё шёпотом. Серга на прощание оглядел лёжку, потрогал ледяной срез амбразуры и сказал единственное за две ночи:

— Хорошо сидишь. Злой стал, Довнар.

— Должок, — пояснил я. — С Ушакова висит.

Последнюю ночь перед делом я отлежал на Погосте один — обживал. Лёжку надо обжить телом заранее: знать, где у неё локоть, где колено, куда денется гильза и что будет видно в амбразуру в четыре утра, когда снег сереет. Мороз к полуночи дожал до тридцати; я лежал в двух телогрейках, на войлоке, с флягой за пазухой, и грел дыханием ладони по очереди, как учили — не здесь учили.

Странная это была ночь. Поле лежало передо мной чёрно-белое, насыпь горбилась, как спина, и где-то в этой спине, в одной из трёх своих нор, спал или не спал человек, с которым мы полгода стреляем друг в друга с переменным счётом. Я знал про него всё, что можно знать по звуку: как он дышит между парами, как терпит, как уходит. Я не знал, как его зовут, сколько ему лет и кого он сам слушает по ночам. И знать не хотел — вот что я понял на Погосте той ночью. Пока он работает тактом — я его перестучу. А станет работать по-человечески — рука дрогнет, и тогда перестучит он.

В другой моей жизни это называлось коротко и по-казённому. Здесь слова не было, а дело было то же.

Под утро я переполз назад, в лощину, и у первой вешки меня ждал Шилов с санками — молча, как будто так и надо, хотя по плану ждать было не велено. На обратной дороге он один раз спросил:

— Ушанку клюевскую видел? Борозда-то — на два пальца от виска.

— Видел.

— Ну вот, — многозначительно заявил Шилов, и больше мы к этому не возвращались.

Утро дуэли выдалось ясное, звонкое — по такому морозу звук летит далеко и честно, а мне только того и надо было.

Клюев начал в девятом часу, по смене их постов: с ложной лёжки, длинно, жадно, с провисом — полленты веером по насыпи, потом пауза, суетливая, испуганная, потом ещё полленты. Со стороны это выглядело так убедительно, что у меня на секунду сжалось сердце: молодой, дурной, долго не проживёт.

Немец взял паузу. Долгую, минут на двадцать, — и я понял, что он делает: он слушал, как я слушаю его. Проверял на второй заход.

Клюев отработал второй заход по расписанию — ещё хуже первого, с задержкой на перезарядке, растянутой до неприличия. И немец поверил.

Он ответил с Трубы. Первая пара легла у ложной амбразуры — пристрелочная, вежливая. Вторая — в амбразуру.

А я уже вёл. Труба открывалась мне с Погоста вдоль, в профиль, на все свои полтора метра чёрного зева под насыпью, и вспышка в ней встала для меня, как мишень на полигоне: я дал первую пару на его третьей, внахлёст, и вторую с доводкой ниже, туда, где за вспышкой лежит стрелок, и третью — по срезу трубы, осколком льда и кирпича.

И стало тихо.

Так тихо, как бывает только после пулемётного разговора: в ушах ещё стучит, а поле уже молчит. Клюев молчал по плану. Немец молчал не по плану — в его плане были переезд и ответ с Водокачки, я ждал этого ответа стволом на Водокачке, палец на спуске, минуту, три, десять.

Водокачка не ответила. Ни в этот час, ни в этот день.

— Взял? — спросил Шилов вечером.

— Не знаю, — честно сказал я. — Попал — слышал. А взял ли…

Ушанку с бороздой Клюев в тот вечер наконец снял и убрал в мешок. Посчитал, видимо, что сквитались.

А наутро началось то, чего я ждал меньше пули: слава.

Первым пришёл Недбайло. Постоял, покурил, посмотрел на насыпь.

— Говорят, снял ты его. Того, учёного.

— Кто говорит?

— Рота говорит. Вторые сутки молчит же.

—