Пулеметчик Федя - Павел Смолин

глаз у него был писарский, привыкший к мелкому; труба — трофейная, с рейда; и ко всему этому — терпение человека, который месяц заполнял ведомости в четырёх экземплярах. Он видел с чердака всю насыпь и половину того, что за ней, и говорил в трубку коротко, как писал:

— Дым в лощине, левее ветряка. Кухня встала.

При чердаке немедленно завёлся вольнонаёмный состав. Саня выяснил, где сидит «дядька с трубой», в первый же день и с тех пор дважды в сутки доставлял туда котелок с кипятком — по личной инициативе и по личной лестнице, о которой Калужский докладывать отказался. За это ему разрешалось минуту смотреть в трубу. Смотрел он всегда в одну сторону — на насыпь — и всегда с одним и тем же выражением, от которого мне делалось не по себе: так взрослые смотрят на очередь, в которой стоят за должком.

— На немцев смотришь? — спросил его как-то Калужский.

— Считаю, — сказал Саня.

Больше его не спрашивали.

— Понял. Работаю из Бани.

Две очереди по дыму — и в переползание, и уже из Сельсовета слышно в трубке ровное калужское:

— Разбегаются. Кухня опрокинута. По Бане — миномёты, четыре мины. По пустой.

Вот это — «по пустой» — было теперь главное слово нашей позиционной жизни. Немец стрелял по прошлому. Мы жили в настоящем, на полтораста метров в стороне, и настоящее нам сообщал по проводу человек с палочкой и трубой.

Один раз система показала себя во весь рост. Под утро, в самую слепую пору, Калужский позвонил на лёжку — не голосом даже, шёпотом:

— Движение на поле. От насыпи, правее Клуба, к лощине. Десятка полтора. Ползут.

Разведка боем — или просто разведка, за нашим языком, отдариваться шли. Я поднял расчёт без звука, мы перекатили «максим» из Сельсовета в Гости — дальняя лёжка смотрела как раз вдоль лощины, — и когда полтора десятка втянулись в неё по пояс в снегу, Гости приняли их, как положено принимать гостей, которых не звали. Фланговым, вдоль, двумя лентами. Ракету — ту самую, из ведомости капитана Зубца — Клюев повесил над полем вовремя и красиво.

Обратно к насыпи ушло меньше половины, и по следам на снегу было видно, что уходили уже не разведчики, а просто люди, которые очень хотят жить. Утром немец в отместку четверть часа казнил Клуб. Жердь опять перебило.

— Вторая боевая потеря, — доложил Шилов. — Представить бы её к чему-нибудь.

— Перебьётся. Она у нас непредставленная служит. Как весь расчёт.

* * *

Дело было днём. Немец затеял менять пост на насыпи не по расписанию, Калужский это углядел, я работал из Избы с корректировкой — редкий случай, когда всё по науке: он мне «правее ветряка, у среза насыпи», я огонь переношу, красота, хоть комиссию зови. И на самом переносе, между «правее» и «у среза», в трубке щёлкнуло, и голос Степаныча — сытый, полуденный — сказал:

— Огневая? Кухня говорит. Обед готов, за кашей высылайте, а то простынет. И это… вчерашний бачок верните, вторые сутки бачок гуляет.

Провода-то у нас были соединены как? А вот как Шилов соединил: скруткой, все на одну линию, потому что «чего аппаратам простаивать». И в этой общей линии кухня жила на равных правах с наблюдателем, о чём мы как-то до сих пор не задумывались, потому что до сих пор кухня и война не совпадали по времени.

— Кухня, освободи линию! — сказал я, держа прицел на срезе насыпи.

— Чего?

— Линию освободи! Бой идёт!

— А каша-то как же? — спросил Степаныч с искренней болью, и где-то в глубине линии тихо, со всхлипом, засмеялся Калужский, и смена постов на насыпи дожила до своего блиндажа в неполном составе, но всё же в большем, чем мною планировалось.

Вечером в жилье был разбор. Шилов оборонял свою скрутку до последнего: «зато всё слышно всем», — но против него выступила коалиция из меня, Калужского и, заочно, каши, которая таки простыла.

Точку поставил Гринюк. Он молча выслушал прения, ушёл в угол к верстаку и через час положил на стол колодку — дощечку с врезанными латунными гнёздами из гильз и деревянными колышками на шпагатиках.

— Вот. Колышек в гнездо — говоришь с тем, с кем надо. Вынул — отдыхаешь. Кухня — крайнее гнездо, чтоб не перепутать.

Мы смотрели на дощечку. Дощечка была — узел связи. Настоящий, ротного значения, из гильз и шпагата.

— Это как называется-то? — спросил Клюев.

— Узел, — сказал Гринюк. — А то клубок какой-то. Стыдно перед людьми.

Колодку Калужский в тот же вечер внёс в опись — между аппаратами и ракетницей. Формулировку сочиняли всем расчётом и остановились на гринюковской редакции: «Колодка соединительная для принадлежностей, одна штука, работы столярной».

Через день зашёл батальонный связист — не наш абонент, а настоящий, штатный, с петлицами: шёл по деревне, чинил свою линию к штабу и завернул на огонёк. Увидел аппарат. Потом второй провод. Потом колодку с колышками. Ходил вокруг стола молча, как вокруг чужой жены, и трогал латунные гнёзда пальцем.

— Это у вас что?

— Принадлежности, — хором сказали Калужский и Клюев, потому что слово это в расчёте выучили раньше устава.

— Принадлежности, — повторил связист с нехорошим выражением. — А чего ж у ваших принадлежностей зуммер, как у моих аппаратов?

— Совпадение, — сказал я. — Немец, он единообразно делает.

Связист ушёл, оглядываясь, и по этим оглядкам было понятно: доложит. Не по злобе даже — по ведомству. У связи своя опись, и всё, что жужжит, она считает своим по праву рождения.

— Заберут? — спросил Клюев, когда за ним закрылась дверь.

— Попробуют, — сказал я. — Но у них зуммер, а у нас бумага. Посмотрим, чьё громче.

Ночью я лежал в Гостях — был мой черёд при пулемёте, — и слушал поле.

Поле молчало. За насыпью, у немца, тоже было тихо, только раз, далеко, простучал дежурный и смолк. Где-то там же, при их миномётах, сидел у своего аппарата их наблюдатель, и, наверное, тоже слушал. Пусть слушает. У него на схеме — два наших окопа, оба пустые. У нас на схеме — деревня: Изба, Баня, Сельсовет, Гости и покойный Клуб с новой жердью.

Я лежал и думал, что вся эта наша зимняя наука, если разобраться, — про одно. Немец воюет с местом: увидел точку — накрыл точку. А место — оно пустое, в нём жить необязательно. Жить надо в движении, в проводе, в схеме, которую противник не видит, и тогда его мины будут хоронить сугробы, а его наблюдатель — стареть у своей трубы. Этому