Пулеметчик Федя - Павел Смолин

на поле намело по пояс, а у лощины — по грудь. Из снега мы и строили. Ночью, повзводно, без огня: нарезали лопатами снежные кирпичи, клали бруствер в три кирпича толщиной, а потом Гринюк принимал работу и поливал её из ведра водой — в два приёма, с промоткой, чтобы схватилось не коркой, а насквозь.

К утру это был уже не снег. Утром это был материал, который я самолично проверил трофейным автоматом с тридцати шагов: пуля входила на ладонь и оставалась жить внутри. Осколок — тем более. А главное, сверху ледяной бруствер было не отличить от любого сугроба, которых на поле — всё поле.

— Это где ж такому учат? — спросил Ремез, ковыряя бруствер пальцем.

— На севере, товарищ старший лейтенант. Финн так строил, теперь и мы так строим. У хорошего врага грех не выучиться — лишь бы он науку посмертно передавал.

Ремез достал книжечку.

Лёжек сделали четыре, за три ночи, все по дуге вдоль лощины, метров по полтораста одна от другой: с ходами не в полный рост, а для переползания, с нишами под ленты, с гнёздами под сани. Пятую, ложную, поставили нарочно небрежно — бруствер повыше, снег потоптан, из амбразуры торчит гринюковской работы жердь с намотанной ветошью, издали — ствол стволом.

Осталось лёжки назвать, потому что «первая-вторая-третья» в бою путается, а по телефону — тем более. Называл Шилов, я не вмешивался.

— Изба, — сказал он, тыча в правую. — Баня. Сельсовет. А эта, дальняя, — Гости. К ней ходить дольше всех, как в гости.

— А ложная?

— А ложная — Клуб. В клубе всегда шумно и никого путного.

Так и вписали в схему. Калужский рисовал её под копирку, в двух экземплярах, и вторую я отнёс Ремезу. Ремез посмотрел на схему, на которой значились Изба, Баня, Сельсовет, Гости и Клуб, помолчал и сказал только:

— Деревня у вас, Довнар, большая. Смотрите, чтоб погоста не завели.

Вечером «максим» стрелял из Избы — коротко, по делу: по рабочей команде, по кухне ихней, которая повадилась дымить в лощинке за насыпью, по смене постов, которую немец гонял, как по расписанию. Три очереди — и в переползание, санями по ходу, в Баню. Ночью Клюев с ветошью и лопатой наводил в Избе «жизнь»: подравнивал бруствер, топтал снежок, а в Клубе для верности поднимал жердь на локоть выше.

Утром немецкие миномёты вдумчиво хоронили Избу. Или Клуб. Один раз — с особым чувством, минут на десять, — пустой сугроб в ста метрах от Гостей, который мы вообще не строили. Это был лучший день Шилова: он лежал в Гостях у амбразуры и комментировал каждый разрыв, как на скачках.

— Недолёт… перелёт… по сугробу попал! Молодец какой. Упорный.

— Не ржать на позиции, — одернул я. — Сугроб, между прочим, погиб как герой.

Расход у немца шёл серьёзный: мин по пустым местам он за неделю выложил столько, что на прежней войне ему бы уже интендант руки не подал. А мы за ту же неделю потеряли одну жердь в Клубе — перебило — и Гринюк вечером поставил новую, потолще, с комментарием:

— Пусть растит калибр.

Про почерк я Ремезу всё-таки сказал — без фамилии, потому что фамилии не знал, а такт его помнил ухом.

— Манера знакомая, товарищ старший лейтенант. Под Ушаковом такой работал и в декабре на арьергарде: лёжки заранее, огонь — переезд, наблюдатель на связи. Я эту школу видел дважды с той стороны прицела. Теперь вот показываю с этой. Наука трофейная, как аппарат. По описи не значится, а служит.

— Доложить бы это выше, — сказал Ремез задумчиво. — Как опыт.

— Доложите, — согласился я. — Только, товарищ старший лейтенант, своими словами и от штаба. Опыт, он как имущество: у кого бумага, тот и автор.

Ремез посмотрел на меня со странным выражением. Кажется, ему впервые стало меня немного жалко — или немного завидно, я не разобрал.

Недбайло пришёл к нам на третий день кочевой жизни. Сам, без приказа, что для него было поступком: сержант он был старше меня и годами, и службой, и до сих пор мы с ним здоровались через губу — он считал мои сани балаганом, а я его позицию на века — красивой могилой, и оба, что характерно, помалкивали.

Он постоял над Избой. Потрогал ледяной бруствер. Заглянул в ход, по которому переползают, посмотрел схему с Баней и Сельсоветом, пожевал губами.

— Покажешь? — спросил он наконец.

Не у меня даже, у бруствера.

— Чего ж не показать. Наука не моя — трофейная. За показ денег не берут.

— А за что берут? — спросил Недбайло с подозрением: про ведомости мои он тоже слышал.

— За удобства берут, — честно сказал я. — За жизнь — нет. Жизнь у нас с тобой одна ведомость на всех.

Показывали два вечера всем расчётом. Гринюк ставил его людей класть снежные кирпичи и лить воду с промоткой; Клюев, надувшись от важности, объяснял, как наводить в пустой лёжке «жизнь»; Шилов прочитал доклад о наименованиях — у Недбайло лёжки стали Кузня, Мельница и Овин, он был из хозяйственных. А я показал главное: три очереди — и уходи. Не «когда ответят», а до того. Всегда до того.

— Не по характеру мне это, — признался Недбайло, глядя, как его номера переползают с пулемётом. — Бегать. Я привык: встал — стой.

— Стоять будем в Берлине, — сказал я. — А тут поживём. Живой пулемётчик, Недбайло, стреляет много раз. Мёртвый — один, и то не всегда.

Через неделю немец накрыл его Кузню — пустую, вылизанную, с потоптанным снежком. Недбайло пришёл вечером, принёс полкисета и сидел у нас в жилье долго, курил и улыбался в стену. Так улыбается человек, которому впервые за войну соврали не в глаза, а в пользу: смерть пришла по адресу, а адресат выбыл.

* * *

Телефон в эту кочевую жизнь вписался так, будто под неё и делался.

Провода у нас теперь было сытно: рожновские столбики Шилов ободрал ещё при отходе немцев — «не нам, так связистам достанется, а связисты чужие». Первый аппарат поехал на лёжки и жил при пулемёте, переезжая с ним в санях. Второй Шилов хотел оставить на кухне — «проверенный собеседник», — но тут разум взял верх: кухня кухней, а корректировать огонь борщом мы не будем.

Второй аппарат встал на чердаке риги, на нашем краю Рожнова, и при нём сел Калужский.

Наблюдатель из Калужского вышел такой, что хоть в наставление рисуй. Нога с палочкой для беготни не годилась, а для чердака годилась в самый раз;