Пулеметчик Федя - Павел Смолин

В ложке было тихо и почти уютно, если бы не мороз. Провод мы нашли сразу — он висел на кольях в полуметре от земли, чёрный, аккуратный, немецкий. Я показал Шилову место — за кустом, где чинить будет удобно, а смотреть по сторонам неудобно, — и Шилов сделал главное дело ночи: не перерезал провод, а перегнул его с потягом, покрутил и разлохматил концы. Порез связист видит и понимает. Обрыв на морозе — дело житейское, провод сам лопнул, бывает.

Потом мы легли — Шилов выше по склону, Серга на выходе из ложка, я у самого куста — и стали ждать, когда у немецкого батальона испортится настроение.

Настроение у него испортилось через час с четвертью. Сначала где-то в роще заворчал движок и стих. Потом по нитке, со стороны тыла, поплыл огонёк — слабый, синий, прикрытый ладонью. Огонёк шёл не спеша, останавливался, поднимался к проводу, опускался. Работал человек добросовестно: шёл и проверял линию рукой, перехватом, как ведут коня в темноте.

Один. Я досчитал до ста, чтобы убедиться, что за ним не идёт второй. Не шёл.

Связист спустился в ложок, нашёл обрыв, сказал проводу что-то короткое, немецкое, усталое — в любой армии мира линейщик говорит порванному проводу одно и то же, — снял с плеча катушку, поставил у ног сумку, стянул зубами рукавицу.

Шилов упал на него сверху вместе с плащ-палаткой, я забрал руки и рот, Серга — ноги. Немец был не хилый и секунды три воевал всерьёз, потом понял расклад и обмяк. В рот ему вошла рукавица, на руки — ремень, на глаза — его же подшлемник. Вся музыка заняла меньше времени, чем он снимал рукавицу.

— Груз — в тару, — шепнул я.

Пока мы с Сергой увязывали немца в нарты — Гринюков бортик оправдал себя с первой секунды, живой груз действительно ёрзал, — Шилов работал по хозяйству. В нарты, к немцу в ноги, легла катушка с проводом. Потом сумка. Потом Шилов присел над сумкой, заглянул внутрь и издал звук, какой издаёт человек, нашедший в чужом сарае именно то, чего ему не хватало в своём.

— Ящичек, — доложил он одними губами. — С ручкой. И трубка.

— Потом. Дома посмотрим. Уходим.

Обратно шли быстрее, чем туда, потому что обратно всегда быстрее и потому что через полчаса немецкий тыл должен был спохватиться: линия молчит, линейщик молчит. Спохватился он раньше. Мы были на середине поля, когда сзади, в роще, засветили фонарём, потом взлетела ракета — уже не дежурная, злая, — и за ней вторая. Мы лежали в промоине, уткнув немца лицом в снег, чтоб не вздумал голосить, и Шилов держал нарты, а я держал Шилова, потому что по полю, слепо, по площадям, простучал пулемёт — их, дальний, для очистки совести. Прошёл раз, прошёл два, выше нас и левее.

Такт я послушал. Не тот. Обычный такт, казённый.

Отстучало — поползли. У прохода Серга снова показывал рукавицей вниз, и мы снова переступали, только теперь с нартами и с грузом, и это был самый длинный участок ночи. А потом была своя траншея, и чьи-то руки принимали нарты сверху, и Клюев — его, конечно, никто не звал, и он, конечно, был тут — спрашивал шёпотом:

— Живой?

— Груз-то? Живой. Ёрзает.

Немца сдали в штаб к четырём утра.

При свете он оказался ефрейтором — связистом батальонного узла, годов тридцати, с обмороженной ещё в декабре щекой и с настроением человека, который знал, что этим кончится, только не знал, что сегодня. Из сумки, помимо инструмента, вытряхнули тетрадку — и вот за тетрадку капитан Зубец простил бы нам и гуся: позывные, схема линий, отметки. Немец, увидев тетрадку на столе, вздохнул так, что стало ясно — носить её с собой было нельзя, но носил, потому что без неё на линии никак.

— Коллега, — сказал я ему.

Он не понял, но на всякий случай кивнул. Ефрейтор ефрейтора видит издалека.

Утром пришла расплата по ведомости: бидон глицерина — полный, дивизионный, с приборным клеймом — и отдельное рукопожатие капитана, которое я, будь моя воля, тоже провёл бы по описи.

А после обеда начался учёт трофеев, и вот тут разговор пошёл интересный.

Катушку с проводом — восемьсот метров, немецкого, в чёрной изоляции — Пилипчук принял не глядя: провод есть провод, имущество понятное. Но потом Шилов поставил на стол ящичек. Деревянный, ладный, с кожаным ремнём, с ручкой сбоку и с трубкой на рычаге. Полевой телефон, целый, даже не поцарапанный.

Пилипчук посмотрел на него с уважением. Потом с сомнением.

— Это связь, — сказал он. — Связь я оформить не могу. Связь — это к связистам. Узнают — заберут в тот же день, и спасибо не скажут.

— А ты его не как связь оформи.

— А как?

Я взял трубку, покачал на ладони. В трубке было холодно и тихо.

— Пиши: «Принадлежность для дистанционного управления пулемётным огнём. Трофейная. Одна штука». Управлять огнём нам по уставу положено? Положено. Дистанционно — значит, издали. Где тут слово «связь»? Нет тут слова «связь».

Пилипчук пошевелил губами, пробуя формулировку на зуб, как гвоздь.

— «…Выдана пулемётному расчёту для обеспечения управления огнём», — закончил он с удовольствием и заскрипел карандашом. — Всё. Теперь это не связь. Теперь это принадлежность. За принадлежности связисты не отвечают.

Вечером телефон стоял у нас в землянке на снарядном ящике, и расчёт ходил вокруг него, как вокруг Машки в первый день. Клюев осторожно покрутил ручку — внутри зажужжало, честно, по-рабочему. Гринюк снял заднюю крышку, посмотрел внутрь, сказал «аккуратно живут» и крышку вернул. Калужский вписал аппарат в нашу внутреннюю опись, между «щит — 1 (осколочных пробоин — 2)» и «сани пулемётные — 1 (Машка)».

Пришёл Ремез. Постоял. Посмотрел на телефон, на опись, на нас.

— Довнар. Это что у вас?

— Принадлежность, товарищ старший лейтенант. Для дистанционного управления огнём. Вот бумага.

Он прочитал бумагу. Перечитал.

— Бумагу Пилипчук писал. И подпись его.

— Так точно. Кому же ещё писать? Он это имущество принимал — значит, он лучше всех знает, зачем разрешил.

Ремез посмотрел на меня долгим взглядом, в котором старший лейтенант боролся с человеком, который в декабре сам получал глицерин из рук соседского сверхсрочника. Потом достал книжечку, что-то записал и ушёл, не запретив.

— Высшая степень, — шёпотом объяснил Клюев Калужскому.

А ночью, перед сном, Клюев снял трубку, подержал у уха и положил обратно.

— Тихо там, — сказал он с лёгким разочарованием.

— А ты чего хотел? Аппарат один. Звонить в нём некуда и некому. Это, Клюев, пока ещё не связь.

— А что?

Я подумал.

— Пока