Пулеметчик Федя - Павел Смолин

Ремез собрал командиров в подвале.

— Предложения?

— Не топить, — сказал кто-то.

— Мороз тридцать. Обморожения начнутся раньше, чем у немца мины кончатся.

— Топить ночью, — сказал я.

— А днём?

— А днём топить будет другая деревня. Вот эта же, только с другого конца.

Ремез посмотрел на меня и достал книжечку.

План был простой. Наш край деревни — восемь дворов у оврага — переходил на ночной образ жизни: печи топим в темноте, сухим деревом, чтоб дым жидкий, днём — не куримся вообще, ходим по протоптанному, снег у дворов не топчем. А дальний край, разбитый, нежилой, — четыре печных остова и две целых избы — начинал жить напоказ.

Туда мы и пошли с шинелями.

Гринюк с Клюевым набили шесть штук соломой, и получились люди — если смотреть издали и хотеть увидеть людей. Двоих посадили у плетня, как курящих. Одного поставили в рост у колодца, прикрутив к журавлю. Тропинки натоптали от избы к избе, честно, всем расчётом, час ходили туда-сюда, как на прогулке. В обеих целых избах затопили с рассветом — сырыми дровами, чтобы дым стоял белый, жирный, довоенный. А у крайнего остова Гринюк соорудил главное: жердь на рогульках, поверх — кусок жести, сбоку — старое тележное колесо. Издали, в оптику, на фоне снега это было то, что надо: пулемётная точка, плохо замаскированная, то есть самая правдоподобная.

— Красиво, — оценил Шилов.

— Это не красиво, — поправил Гринюк. — Это похоже. Красиво нам не нужно.

Немец думал до десяти утра. В десять за лесом хлопнуло, и первая мина легла у колодца, в тридцати метрах от прикрученного к журавлю. Потом вторая. Потом они пристрелялись и минут сорок разбирали дальний край по брёвнышку: по дымам, по тропинкам, по жестяному пулемёту. Одна из целых изб загорелась и давала дым уже сама, бесплатно, до самого вечера.

Мы сидели на своём краю, в подвалах, и слушали.

— Работают, — сказал Клюев с уважением.

— Работают. Боезапас у них не наш, привозной, через снег. Каждая мина сюда — это мина не туда.

После обеда Шилов сходил на дальний край по оврагу и вернулся довольный.

— Который у плетня — всё. Осколком. Который у колодца — стоит.

— Заменить.

— Кого?

— Который у плетня. Немец в оптику смотрит. У него убитый должен лежать, а назавтра — новый стоять. Иначе не поверит.

Шилов посмотрел на меня долгим взглядом человека, которому открылась бездна.

— Это что же, я теперь при них… это…

— Похоронная команда, — подтвердил я. — И военкомат. В одном лице. Шинели в риге, солома в сарае. Служи.

Три дня немец добросовестно воевал с восемью шинелями. На четвёртый ему, видимо, доложили расход, и мины по деревне класть перестали — совсем, по обоим краям. Ремез пришёл смотреть на жестяной пулемёт лично, обошёл, потрогал колесо, записал в книжечку и ушёл, не запретив.

— Это у него высшая степень, — объяснил я Клюеву.

— Чего?

— Одобрения.

Вечером к нам пришли соседи — расчёт из первого батальона, с тем самым сержантом-сверхсрочником, который в декабре разбирался, а потом приходил с канистрой. Теперь он пришёл с вопросом: у них при смене позиции прихватило кожух, вода загустела, и стрелять «максим» стал так, как будто думает над каждым патроном.

— Глицерина много не дам, — сказал я сразу. — Треть бидона ушла вам же, остальное — до весны, и весной его ещё сливать.

— Да я не за глицерином. Посмотри просто. Может, замок.

Пошли смотреть. «Максим» у них стоял в сенях, у самой двери, — с мороза в тепло, из тепла на мороз, и по кожуху уже шла испарина.

Клюев вошёл за мной, стянул рукавицу, положил ладонь на кожух и подержал. Потом наклонился ухом, качнул тело за ручки — легонько, как люльку.

— Булькает, — сказал он. — Но лениво. Воды долили холодной поверх глицерина, она снизу комом стоит. Погонять надо вхолостую, перемешается.

Сержант посмотрел на него. На меня. Опять на него. Клюеву было девятнадцать лет, и валенки у него были по ноге первый раз с призыва.

— Он у тебя откуда такой?

— Из Тамбова, — сказал я. — Семечки лущил.

Слово было вяткино, до самой интонации, и сказано было так, как Вятка говорил, — не докладом, а диагнозом. Клюев этого не заметил. Он держал ладонь на чужом кожухе и слушал.

В госпитале, за триста километров, Вятка сейчас, поди, объяснял табуретке, что она — тело пулемёта.

Замок мы всё-таки перебрали — для порядка и чтобы сержант не зря ходил. Уходя, он оставил на лавке свёрток, в котором оказалось сало, и никто не сказал, за что.

Ночь была тихая. Наш край деревни не курился, дальний — догорал угольками. Машка стояла в хлеву, натопленном по всем правилам ночной жизни, и хрустела трофейным — овёс на складе тоже был, и Пилипчук выдал его по акту: «фураж, довольствие тягловой единицы огневой точки».

Я сидел у печки и считал.

Лент — двадцать две, из них восемь набиты из трофейной россыпи. Свечей — ящик. Одеял — по два на брата. Глицерина — полбидона. Шинелей немецких — четыре, живых, то есть годных к дальнейшему прохождению службы у плетня. Канистр — шесть, опечатанных, и пусть стоят.

Калужский дописывал ведомость, пристроив палочку у колена. Гринюк у огня выводил на новой лошадке гриву. Шилов спал сидя, и даже во сне у него было лицо человека, который знает, где что лежит.

Клюев подложил дров — сухих, ночных, правильных.

— Товарищ ефрейтор. А немец утром по кому стрелять будет?

— Ни по кому. Он теперь неделю думать будет, где мы живём.

— А мы где живём?

Я посмотрел на печку. На ведомость. На лошадку.

— Мы, Клюев, живём не «где», а «как». Хорошо живем.

Глава 13

Разведку у нас выбило ещё под Рождество, только тогда никто не знал, что это надолго.

Взвод пошёл за языком, напоролся на секрет, и обратно через проволоку вышли трое, из них ходячим — один. Остальные остались там или уехали в санбат, и разведка в батальоне кончилась как род войск. Остался ефрейтор Серга — жилистый, чёрный от бессонницы, с лицом человека, которому должны все, а он ещё не решил, с кого начать.

А язык был нужен. Про это знал весь батальон, потому что комбат про это говорил громко и по нескольку раз в день. Впереди, за полем и лощиной, немец сидел вторую неделю тихо, а тихий немец — это хуже стреляющего: стреляющий понятен, а тихий что-то копает.

Ко мне пришли на третий