Пулеметчик Федя - Павел Смолин

— Банка под пар есть? — спросил я.

— Найду.

— Найди. И если еще че непонятно, спрашивай, пока я живой.

Он ушёл, а вечером от них принесли полмешка ржаных сухарей, и никто не сказал за что.

Кавалеристы стояли справа от нас — доваторские, из группы, о которой уже ходили рассказы. Ходили они по немецким тылам, как к себе в сени, и с ними стояла техника, которую я до этого видел один раз, в кино.

Тачанка. Настоящая, рессорная, с «максимом» хоботом назад.

— Это тачанка, — объяснил их сержант, по фамилии Гончар, с гордостью владельца.

— Вижу. «Чапаева» смотрел.

— Кино — это у Будённого. А это — средство передвижения огневой точки.

— А по снегу ваше средство как?

Гончар помолчал.

— Плохо, — честно признал он. — Вязнет. А по целине вообще хоть бросай.

Я посмотрел на тачанку. На снег, которого за неделю навалило по колено. На наши розвальни, на которых возили ленты.

— Гринюк.

— Ну.

— Станину на сани поставить можно? Хоботом назад, как у них. Чтоб с саней стрелять, не снимая.

Гринюк подошёл к розвальням. Померил ладонью. Посмотрел на станок, на полозья, опять на станок.

— Брус нужен. И скобы.

— Шилов.

— Понял, — Шилов уже уходил.

К утру у розвальней стоял брус, врезанный поперёк, с гнёздами под колёса станка и с упором под хобот. «Максим» встал, как влитой, колёса — в гнёзда, щит вперёд по ходу… назад по ходу, если по-тачаночному. Гринюк обошёл, покачал, подбил клин.

Испытали на поле за деревней. Машка — рыжая кобыла из обозных, спокойная, как печь, — прошла целину, где тачанка Гончара села бы по ступицу. Я дал с саней короткую по стогу. Сани не повело — упор держал.

Гончар смотрел на это дело долго. Потом снял папаху и почесал затылок.

— Это же сани.

— Это средство передвижения огневой точки. По снегу.

— Уступи.

— Не уступлю. Но чертёж… — я посмотрел на Гринюка, — чертежа нет. Гринюк, покажешь ихнему кузнецу?

— Покажу. Чего там показывать — брус да скобы.

Через два дня в эскадроне стояли трое таких же саней, и Гончар при встрече прикладывал руку к папахе первым.

Ремез сани заметил на второй день.

— Довнар. Это что?

— Огневая точка на полозьях, товарищ старший лейтенант.

— Такой нет в табеле.

— В табеле есть волокуша для пулемёта. Считайте, что волокуша выросла.

Он обошёл сани кругом, потрогал брус, посмотрел на гнёзда под колёса. Записал что-то в книжечку и ушёл, не запретив, — а это у него означало высшую степень одобрения.

Баранчук при Машке состоял молча. Кормил, чистил, поправлял сбрую — и три дня не называл её никак, только «но» и «стой». На четвёртый день я услышал из-за саней:

— Машка. Ногу дай.

И всё, дальше пошло.

В рейд нас взяли в середине ноября — кавалеристам на одну ночь понадобился пулемёт, который стреляет с саней.

Шли в темноте, по лесным дорогам, гуськом: эскадрон, наши сани, ещё сани с боеприпасом. Немецкий тыл оказался похож на наш — деревни, дороги, часовые, которые мёрзнут, — только указатели жёлтые и не туда.

Работа была на развилке: эскадрон брал деревню с гарнизоном, мы с санями стояли на дороге и не пускали помощь. Помощь пришла через полчаса — два грузовика с пехотой из соседнего гарнизона, с фарами, наглые, как дома.

Первый грузовик я остановил по радиатору, с двухсот метров. Второй стал разворачиваться, и по нему я работал вдоль борта, пока он не съехал в кювет. Кто выскочил — ушёл в лес, за ними не гонялись: не наша задача.

Машка при стрельбе стояла. Уши положила, но стояла — Баранчук держал её не за узду, а за шею, обняв, и что-то говорил в ухо всю очередь.

В деревне тем временем догорал гарнизон. Оттуда эскадрон вывел пленного связиста с катушкой и вынес штабной ящик, а из крайней избы вышла старуха и стала совать кавалеристам варёную картошку — горячую, в подоле. Кавалеристы брали по одной, как причастие.

Мальчишка лет десяти стоял у саней и смотрел на «максим».

— Наши пришли?

— Пришли и уйдём, — сказал я, потому что врать ему было нельзя. — Вернёмся.

— Когда?

— Когда — не скажу. А что вернёмся — это точно.

Он кивнул серьёзно, как расписался.

Обратно шли другой дорогой. На санях с боеприпасом что-то шевелилось в мешке, и я показал на мешок глазами.

— Гусь, — сказал Шилов.

— Чей?

— Был ихний. Обозный.

Гусь молчал всю дорогу — три часа, мимо двух постов.

— Почему он молчит?

— Мы договорились.

Суп из него вышел на весь расчёт и на Гончара с двумя ездовыми. Гончар ел и качал головой — не то про суп, не то про всё сразу.

За супом Баранчук вдруг заговорил. Сам, без вопроса — первый раз за всё время.

— У меня дома тоже гуси. Одиннадцать штук. Злые.

Все перестали есть.

— А Нюра? — осторожно спросил Шилов.

— Нюра колхозная была. А гуси — мои. — Он подумал и добавил главное: — Вожака Гитлером звать. Ещё с финской.

Гринюк поперхнулся. Гончар отставил котелок, чтобы не расплескать.

— И как он?

— Кусается, — вздохнул Баранчук. — Порода такая.

Больше он в тот вечер ничего не сказал, но и этого хватило до самого сна.

Шестнадцатого немцы пошли по-настоящему.

Это было слышно с утра и слева, с шоссе, — гул, который не кончался, — а до нас докатилось на третий день. Наш опорный пункт располагался в деревне на просёлке: двенадцать дворов, церковь без службы, окопы, выдолбленные в мёрзлой земле на штык, потому что глубже земля не пускала.

«Максим» стоял в снежном дзоте на фланге — снег, политый водой, держит осколок не хуже брёвен. Запасная позиция была у риги, и сани с Машкой стояли за ней, в мёртвой зоне. Сосед — тот самый сержант-сверхсрочник со своим отогретым «максимом» — сидел на бугре справа.

Атака пошла в десять: рота по полю, за ней вторая, миномёты по деревне. Работали по очереди — я вдоль их цепи справа налево, сержант слева направо, и на перекрестье цепь легла и осталась лежать. Танков не было — танки были на шоссе, у соседей, и оттуда шёл тот самый гул.

К полудню пришёл приказ: отходить на вторую линию, за овраг. Деревню оставляли.

Отходили перекатами. Первым ушёл сержант с бугра — и встал на той стороне оврага, прикрывать. Потом пехота. Мы — последними, как положено пулемёту.

Баранчук подогнал сани к дзоту под миномётным — Машка шла на голос, приседая при разрывах, но шла. Погрузили тело, коробки, щит. Пошли через поле к оврагу — двести метров целины, и