Пулеметчик Федя - Павел Смолин

занятиях держался ветераном. Месяц войны против нуля — это стаж, и он им пользовался: ходил вдоль дисков, поправлял, важно повторял новобранцам про сорок семь и про место для вопросов. Я послушал из-за спины. Слова были мои, подача его — с калужской растяжкой, и выходило даже убедительнее.

— Товарищ ефрейтор, — пожаловался он потом, — они спрашивают, скольких я убил.

— А ты?

— А я говорю: не считал. Считал ленты.

— Правильно говоришь.

Гринюк на занятиях сидел в стороне с ножом и бруском липы. Из бруска медленно выходила лошадка — грива уже была, ног ещё не было. По вечерам он писал письмо, по строчке, огрызком, и прятал в нагрудный карман недописанным.

— Кому лошадка?

— Младшей. У меня их пятеро, но лошадку просила младшая.

* * *

На склад я попал ещё раз — за смазкой — и увидел в дальнем углу то, чего там стоять не могло.

— А это что у вас?

— Не трогай, — Пилипчук даже не обернулся. — Это с гражданской стоит. Может, музейное.

Стоял «Льюис» — толстый кожух, диск сверху блином. Рядом второй. Рядом ящик дисков. А за ними, у стены, — «максим-токарев» двадцать пятого года, с прикладом, пыльный, как экспонат.

— Музейное — вон то, — показал я на токаревский. — Оно и тогда не очень стреляло. А эти двое — рабочие.

— Рабочие? — Пилипчук обернулся. — Их никто взять не может. Приходили одни, покрутили, вернули. Сказали — система незнакомая.

— Система знакомая. Дегтярёв, только вверх ногами и в шубе.

Я снял «Льюис» со стеллажа. Руки Довнара его не знали, и полчаса я разбирался сам: диск не пружинный, крутится от затвора, кожух — труба, тянет воздух вдоль ствола. К вечеру он у меня стрелял бы, если б было чем.

— Забираешь? — с надеждой спросил Пилипчук.

— Не я. Но заберут.

Забрали через три дня. Пришли ополченцы — московские, с завода, немолодые, в ватниках поверх пиджаков. Им выдали два «Льюиса» со склада, и никто в роте не знал, с какой стороны у них диск.

Ротный их, инженер в очках, нашёл меня по совету Пилипчука.

— Нам сказали, вы понимаете эту систему.

— Понимаю.

— Мы заплатить не можем.

— Можете. У вас завод. Мне нужен глицерин — бидон. И рукавицы брезентовые, десять пар.

— Глицерин — зачем?

— Кожух у «максима» водяной. Вода зимой — лёд. Глицерин не мёрзнет.

Инженер записал в книжечку, как записывают размеры.

— Будет.

Два дня я учил ополченцев «Льюису»: разборка, диск, задержки. Учились они лучше моих деревенских — привыкли к железу, только команды переспрашивали, как на планёрке. На третий день с завода привезли бидон и рукавицы, и Вятка залил кожух на зиму и заткнул горловину с таким лицом, с каким закатывают банки.

* * *

Что за разговор был у Шилова с Пилипчуком после ужина, я не спрашивал, но с той недели у расчёта началась другая жизнь. Портянки нам поменяли первым во всей роте. К чаю появился сахар — не по норме, по совести. У Баранчука завелись новые подмётки, у Вятки — банка ружейного масла, густого, довоенного.

— Васька. Откуда?

— Мы с товарищем старшиной ведём хозяйство, — с достоинством ответил Шилов. — Я нахожу, он оформляет.

— А я тогда зачем? — расстроился я.

— С комиссаром чаи гонять, — подмигнул он.

Последствия деятельности этого дуэта ощутила на себе соседняя рота: у них пропал бачок для каши, а через день нашёлся — но уже с биркой и в описи третьей роты. Приходил их старшина, ругался. Пилипчук показал ему бумагу. Старшина ушёл: с бумагой спорить невозможно.

В середине октября по лагерю пошло слово «Вязьма» — его не объявляли, оно бродило само от эшелона к эшелону, и от него быстрее копали щели и тише пели по вечерам. Гармошка в четвёртой роте играла «Синий платочек» каждый вечер, а тут два вечера не играла, и на третий Гринюк сказал, не поднимая головы от лошадки:

— Пусть играет. Хуже, когда тихо.

На четвёртый вечер заиграла снова.

* * *

Приказ пришёл в конце октября: маршевой ротой, на запад, на Волоколамское. Уже подмораживало, и по утрам лужи в лагере хрустели.

Грузились ночью. Станок закатили по доскам, Баранчук подал тело одной рукой. Гринюк нёс ящик со своими деревянными патронами — «пригодятся кого-нибудь учить». Шилов пришёл с вещмешком, который стал заметно толще, чем был при прибытии, и я решил не заглядывать.

У вагона стоял Пилипчук. С мешком, с фанерным чемоданом и с бумагой, которую он показал часовому, а потом мне.

Предписание. Старшина Пилипчук направляется в маршевую роту для сопровождения имущества. Подпись — начальник склада Пилипчук.

— Это кто подписал?

— Я.

— А кто разрешил?

— Бумага разрешила. У бумаги и спрашивай.

Эшелон дёрнулся и пошёл. В открытую дверь тянуло холодом, и где-то над Москвой висели аэростаты, толстые, как Нюра, только серые.

Первый снег пошёл на рассвете. Он ложился на брезент, на станок, на кожух и не таял.

Зима принимала дела.

Пользуясь случаем, благодарю Вас за внимание к книге. Поставьте, пожалуйста, лайк:)

Глава 10

Выгружались на разъезде западнее Истры, ночью, в мороз, и мороз сразу показал, кто к нему готовился.

Наш кожух был на глицерине и булькал как летом. У соседей по эшелону — второй батальон, три «максима» — в кожухах была вода, и, пока разгружались, она сменила агрегатное состояние.

Я пошёл к ним сам.

— Сливайте. Сейчас, пока лёд не схватился. Замёрзнет насмерть — кожух порвёт, и будет у вас не пулемёт, а самовар с дыркой.

Сержант у их первого расчёта был из кадровых, сверхсрочник, и всё знал.

— У нас всегда так стояло.

— У вас всегда был октябрь. Сегодня минус пятнадцать.

— Разберёмся.

Два расчёта слили. Третий, сержантский, разбирался.

Я оставил им половину рецептов успеха даром: воду сливать на ночь, заливать утром тёплую с кухни, банку под пар держать обязательно — пар на морозе виден за километр, как самолёту, так и миномётчику. Слушали вполуха. Учить чужого ефрейтора никто не просил.

Свой ротный — старший лейтенант Ремез, из училища, с новыми петлицами — нашёл меня на обратном пути.

— Довнар. Вы почему на чужих позициях?

— Учу, товарищ старший лейтенант.

— Кого?

— Всех, кто слушает.

— А кто вам разрешил?

— Мороз.

Ремез посмотрел на меня так, как смотрят на пункт устава, которого нет, но который нарушен.

— Занимайтесь своим расчётом.

На третье утро немцы провели разведку боем, и на участке второго батальона их встретили две винтовки и тишина: сержантский «максим» в это время оттаивал у печки в избе, куда его унесли ночью, обнаружив лёд. Обошлось — отбились гранатами и соседями.

Днём сержант пришёл сам. Без предисловий, с пустой канистрой.

— Глицерину отлей.

Я отлил. Треть бидона,