Пулеметчик Федя - Павел Смолин

Калужский бежал за санями с двумя коробками. Мина легла слева, и он сел в снег — сразу, как будто его выключили, — и коробки поставил рядом, аккуратно.

— Баранчук!

Он уже бежал обратно — огромный, по колено в снегу, как по воде.

Поднял Калужского вместе с коробками — одного на плечо, вторые в руку. Понёс. Мины ложились сзади, спереди, я вёл сани и смотрел на него через плечо, и он шёл сквозь это, как ходил всегда, — наклонившись, как под мешком.

Дошёл. Положил Калужского в сани, к станку, поставил коробки в ноги, выпрямился.

Разрыв встал рядом — ближе, чем все.

Меня толкнуло в спину. Машка рванула, я повис на вожжах. Когда развернулся — Баранчук лежал у полозьев, лицом вверх, и снег вокруг был уже не белый.

Мгновенно. Я это понял раньше, чем подошёл.

Сосед с той стороны оврага бил длинными — прикрывал так, что немецкие миномёты перенесли огонь на него, и последние сто метров мы прошли в тишине.

За оврагом санитары взялись за Калужского. Он был в сознании, держался за санитарскую шинель и повторял «я сам, я сам», и осколки у него были в ногах, в мякоти.

— Этот — живой, — санитар затянул жгут. — Донёс.

Донёс.

Баранчука мы похоронили на второй линии, у оврага, в мёрзлой земле, которую долбил Гринюк, и долбил один, никому не отдав лом. Ремез пришёл, снял шапку, постоял. Уходя, задержался около меня.

— Продолжайте, Довнар.

— Что?

— Учить. Всех, кто слушает.

Вечером я разбирал баранчуковское. Разбирать было нечего: котелок, ложка, письмо из дома от матери — одно, июльское, стёртое на сгибах. И за пазухой шинели — сухарь. Отдельный, в тряпочке, не из пайка.

Я знал, чей это сухарь. Вышел к саням и отдал по назначению.

Машка взяла с ладони, мягко, как она умела. Съела. Потом повернула голову и посмотрела за ригу, на дорогу — туда, откуда его не принесли.

Место у оглобли осталось пустым. Она оглядывалась на него всю дорогу до второй линии, и ещё назавтра, и ещё.

Глава 11

Пополнение пришло в начале декабря — двенадцать человек на батальон, и среди них я увидел знакомую щуплую фигуру.

— Клюев, ты же при учебке?

— Учебку расформировали, товарищ ефрейтор. Всех сюда. Я попросился к пулемётчикам.

— И пустили?

— По списку. Я в списке первый по снаряжанию.

Про Баранчука он не спросил, а я не сказал. Место в расчёте было, и это было плохое место.

В тот же день Пилипчук привёз зимнее — телогрейки, ватные шаровары, валенки, шапки. Привёз на роту, россыпью, и размеры в этой россыпи жили своей жизнью. Мне досталась телогрейка, в которую влезло бы двое меня: такие шили на людей, каких в расчёте больше не было. Клюеву — валенки, в которых он стоял, как в окопах. Гринюку — шапка на Гринюка и телогрейка на Клюева.

— Других нет, — развёл руками Пилипчук, и по лицу было видно: правда нет.

— Других и не надо. — Я снял телогрейку. — Надо этих же, но по-другому. Шилов!

У соседей-связистов нашёлся высокий, которому была впору моя. У миномётчиков — коротышка в телогрейке на высокого. Шилов бегал между землянками с вещами в охапке, я запускал обмены с концов, чтобы цепочки сходились, Пилипчук стоял посреди и следил, чтобы количество вещей совпадало с количеством людей.

Через двадцать минут переодевались уже две роты. Азарт пошёл дальше замысла: кто-то менял заодно сапоги, кто-то пробовал обменять спящего соседа по нарам, и его вернули только потому, что не сошлись в размере.

К вечеру всё улеглось по фигурам. Клюев стоял в валенках по ноге и смотрел на них сверху.

— Первый раз с призыва, — доложил он.

Пилипчук оглядел обе роты.

— Столько народу одел, а я со склада ничего и не выдал.

— Можешь ещё раз отказать, — разрешил я. — Нам уже тепло.

Наряд по кухне нам выпал через день. Повар — батальонный, хмурый, с черпаком, как с личным оружием, — показал на мешки:

— Картошка. До вечера.

— До трёх вёдер, товарищ повар. Три полных — и мы свободны, остальное ваше. По рукам?

Повар посмотрел на мешки, на мелкую мёрзлую картошку, прикинул возню и охотно согласился.

Про клюевские руки я спрашивать не стал — я их помнил по дискам. Просто перестроил работу: Вятка моет, Шилов подбирает Клюеву клубни покрупнее, Гринюк и я дочищаем мелочь, а полные вёдра уносятся сразу и в сторону — очень уж деятельно повар переставлял посуду.

Клюев чистил так, что кожура шла лентой, не рвясь, и старался делать это незаметно.

Три ведра встали раньше, чем повар допил свой чай. Он заглянул в отходы — кожуры мало, придраться не к чему. Потом посмотрел на Клюева долгим хозяйственным взглядом.

— Где ж ты раньше был, с такими руками?

— Дома. Картошку чистил.

— Так тебе в повара надо!

— Я в армию пришёл — думал, хоть здесь перестану.

Повар начал было про то, что вопрос можно решить через старшину, но я уже взял Клюева за локоть.

— Человек фронта просит. Не задерживайте.

Слава у пулемёта была своя, у меня своя, и вместе они собирали публику: то командир из соседнего батальона, то политрук, то просто любопытный сержант — покажи, расскажи, дай подержать. Занятия с расчётом приходилось прерывать по три раза на дню.

Мы с Вяткой договорились. Следующих посетителей встретили с исключительным радушием.

— Вовремя, товарищи командиры. Как раз рук не хватает.

Вятка разобрал MG и раздал гостям детали — кому затвор, кому короб, кому возвратную пружину. Расставил всех перед строем. Я продолжил занятие: каждый новобранец подходил, брал у гостя деталь, называл её, объяснял назначение и возвращал. Вятка поправлял. Гости стояли смирно — с железом в руках не уйдёшь.

Один попробовал положить свою на снег.

— Неудобно держать? — заботливо спросил Вятка и вручил ему ствол в кожухе. — Эту двумя руками можно.

Занятие прошло от начала до конца, без перерывов, первый раз за неделю. Гостей отпустили с благодарностью за помощь учебному процессу.

Самый первый, отдавая затвор, пожаловался Вятке:

— Я ведь на пять минут зашёл.

— Я тоже, — посочувствовал Вятка. — Ещё у Немана.

Назавтра любопытные спрашивали издали, надолго ли показ.

Пятого нас подняли до света, и по тому, как густо шла на запад артиллерия — наша, много, впервые столько нашей, — всё стало понятно без политрука.

Пошли и мы. «Максим» на санях, Машка в оглоблях, MG у меня за плечом, Клюев рядом с коробками — вторым номером при трофейном, пока Вятка при «максиме».

Мороз стоял за тридцать. Немцам он был не по уставу: первые пленные,