Пулеметчик Федя - Павел Смолин

— Довнар. — Капитан сел на ящик, снял шапку, вытер лоб, хотя в землянке было не жарко. — Разговор неофициальный.

— Такие у меня лучше всего получаются, товарищ капитан.

— Мне доложили. — Он покосился на Ремеза, который стоял у входа с лицом человека, который никому ничего не докладывал. — Слушай. Разведки у меня нет. Пополнение обещают к весне. Язык нужен к пятнице. Твой Шилов по немецким тылам ходит, как по своей деревне, — это весь полк знает. Гуся вон принёс.

— Гусь был бесхозный, товарищ капитан. Он сам к нам шел.

— Вот пусть теперь немец сам придет. — Капитан наклонился вперёд. — Возьмёшься?

Я посмотрел на Сергу. Серга смотрел в стену. По уставу пулемётному расчёту за языком ходить не положено, и мы оба это знали, и оба знали, что устав кончился под Рождество вместе с разведвзводом.

— Взяться можно, — решил я. — Только я сначала скажу, как я это вижу, а потом — что мне для этого надо. Чтоб потом не говорили, что я торговался. Я не торгуюсь. Я составляю ведомость.

Ремез у входа издал звук, который при желании можно было считать кашлем.

Видел я это так. В траншею к немцам не лезть — мы не разведчики, в траншее нас и положат. Часового не брать — часовой стоит там, где его охраняют. Брать надо того, кто сам выходит из траншеи в поле, ночью, один или почти один, и притом такого, чтоб знал побольше рядового с винтовкой.

— Это кого же?

— Связиста, товарищ капитан. У них от лощины к батальонному тылу нитка идёт, мы её с наблюдателя видим — столбики приметные. Ночью линию рвёт — осколком, морозом, зайцем, неважно. А ремонтирует её кто? Связист. Идёт вдоль провода, один, с фонариком, смотрит под ноги. Вот его и возьмём. А если линию порвать самим, в удобном для нас месте, то он ещё и придёт туда, куда нам надо, и тогда, когда нам надо. Не мы за языком — язык за проводом.

Капитан помолчал.

— А знает он что? Он же провод чинит.

— Провод, товарищ капитан, всех слушает. Через связиста весь батальон разговаривает. Он позывные знает, расположение штаба знает, когда смена, когда подвоз — всё через его ухо идёт. Рядовой в траншее знает свою ячейку. Связист знает схему.

Серга впервые оторвался от стены и посмотрел на меня. Ничего не сказал, но смотрел уже не в никуда.

— Теперь ведомость, — сказал я. — Первое: Серга ведёт нас через свой проход и обратно. Проволоку и мины я на ощупь не читаю. Второе: с вашего склада — два маскхалата, белых, целых. Третье: ракетница и к ней десяток ракет, две зелёных. Четвёртое: глицерину бидон — знаю, что у связистов дивизиона есть, для приборов, а у меня кожух, и он тоже прибор. И пятое, товарищ капитан: что мы с этого дела принесём сверх немца — то наше. По акту.

— Это что ж вы там принести собрались?

— А вот чего немец не удержит, то и принесём.

Капитан посмотрел на Ремеза. Ремез пожал плечами: мол, я предупреждал, что так будет.

— Маскхалаты сегодня. Ракетница сегодня. Глицерин — после немца, — сказал Зубец и встал. — И, Довнар. Если вместо немца принесёте гуся…

— Гусей там нет, товарищ капитан. Мы проверяли.

Готовились сутки.

Днём я отлежал час на наблюдательном пункте с трубой. Нитка была видна хорошо: столбики шли от лощины наискось к рощице, где по всем приметам сидел немецкий батальонный тыл. В одном месте, метров за триста от их переднего края, провод нырял в ложок — мелкий, заросший по краям бурьяном, из которого зимой торчали чёрные метёлки. Ложок был хорош всем: в него не смотрел ни один их пулемёт, к нему через поле шла промоина, по которой можно подползти, и в нём было где лежать.

— Тут и порвём, — сказал я Серге. — Дойдёт до ложка, спустится — и наш.

— А если их двое пойдёт?

— Двое так двое. Ты ж тоже не один пойдешь.

Серга посмотрел на меня, на Шилова, который в этот момент выменивал у наблюдателей окурок на историю про гуся, и промолчал. Но промолчал уже по-другому.

Гринюк тем временем делал нарты. Я сказал ему одно слово — «волокуша», — и к вечеру у сарая стояло изделие, на которое приходили смотреть из соседней роты: низкие, широкие, на копыльях, с бортиком, чтобы груз не скатывался, и с двумя верёвочными петлями — тянуть хоть одному, хоть вдвоём. Полозья Гринюк прошёл рубанком и натёр стеарином от трофейных свечей.

— Чтоб не пели, — объяснил он. — Сухой полоз на морозе поёт. А этот пойдёт молча.

— А бортик зачем? — спросил Клюев.

— Затем, что груз будет живой. Живой груз ёрзает.

Клюев посмотрел на нарты с новым чувством.

Клюева я, кстати, не брал, и он ходил за мной полдня, как оторванный. Не брал я и «максим» — пулемёту в таком деле работы нет, а есть работа его репутации: с вечера мы с Клюевым и Калужским отстреляли с основной позиции по дальним ориентирам, лениво, по десять патронов, как каждый вечер. Пусть немец слышит: пулемётчик Федя дома, пулемётчик Федя командует отбой.

Автомат Шилов мне нашёл за час. Немецкий, с двумя магазинами, и я не стал спрашивать, где в батальоне, в котором автоматов нет, находился немецкий автомат с двумя магазинами. Лежал где-то.

Вышли в третьем часу, в самую глухую пору, когда и война спит.

Ночь была правильная: без луны, с низким небом, с ветерком, который шевелил бурьян и этим прикрывал всякое другое шевеление. Мороз стоял градусов двадцать — терпимо, если двигаться, и смертельно, если лежать долго. Долго лежать я и не собирался.

Серга вёл через проход уверенно, как по своему огороду, только огород у него был из кольев и колючки, и в двух местах он молча показывал рукавицей вниз: тут. Мы переступали. Нарты Шилов нёс на горбу — по проходу их было не протащить, — и нёс молча, только раз выдохнул что-то насчёт того, что гусь был легче.

За проволокой пошло поле. Ползли промоиной, по одному, с интервалом; снег в промоине был надут плотно, держал. На половине пути справа взлетела ракета — не по нам, дежурная, — и мы вмёрзли в снег на всё время её жизни. Ракета висела, шипела, красила поле в мертвый цвет и погасла.