Пулеметчик Федя - Павел Смолин

Клюев кивнул с таким видом, будто я сказал что-то важное, и, кажется, я действительно сказал что-то важное, потому что с дальней лежанки поднялась голова Шилова.

— Второй, — сказал Шилов в потолок, — должен быть.

И по тому, как он это сказал, стало ясно: где-то в округе второй аппарат уже стоит и просто ещё не знает, что он наш.

Я задул свечу — трофейную, из ящика, по акту — и посчитал день.

Немец — один, сдан, с тетрадкой. Провода — восемьсот метров. Глицерина — бидон полный, зимуем. Маскхалатов — два, замытых, наших теперь. Ракетница — одна, десять ракет, две зелёных. Мнение — одно, трофейное, в рабочем состоянии.

За перегородкой вздохнула Машка. В трубе гудел ветер, и где-то там, за полем, немецкий батальон сидел без связи и без линейщика и думал про нас плохо.

Пусть думает. Разговор у нас с ним ещё будет. Вот только аппарат подберём.

Глава 14

Деревню я узнал по развилке.

Мы шли по ней в середине ноября, ночью, с кавалеристами — тогда на этой развилке я останавливал два грузовика, а в деревне догорал гарнизон, и старуха совала эскадрону горячую картошку в подоле. Теперь была середина января, развилку замело, сгоревшие грузовики лежали в кюветах под снегом, как два сугроба с рёбрами, и по дороге между ними шла наша рота — не в рейд, а насовсем.

Называлась деревня, как выяснилось, Рожново. В ноябре было не до названий.

Немец из Рожнова ушёл накануне, уходил спешно, но со злостью: у околицы чернели две подпалённые избы, которые бабы отстояли вёдрами, а посреди улицы лежал застреленный пёс. Гарнизон здесь после нашего рейда стоял уже другой, тыловой — комендатура, склад фуража, узел связи, — и весь этот уют теперь доставался нам в том виде, в каком бывает уют, брошенный за час.

Народ выходил из изб не сразу. Сначала — головы из-за косяков. Потом старики. Потом бабы. Стояли у ворот и смотрели, как мы идём, и никто ничего не кричал — в этой деревне уже видели, как наши приходят, и видели, как уходят, и разницу понимали тоньше любого штаба.

Старуху я узнал сразу — ту самую. Она стояла у своей калитки, сложив руки под фартуком, и когда сани с Машкой поравнялись с ней, сказала не мне, не Клюеву, а как бы улице вообще:

— Картошка ещё есть. Не много, а есть.

— Здравствуй, мать, — сказал я. — Мы, считай, за ней и шли от самой Москвы.

А у колодца стоял мальчишка. Тот самый, в той же шапке, только надвинутой ниже, потому что мороз, и варежки на нём были разные — одна серая, одна из рукава перешитая. Он не подбежал, не закричал. Он дождался, пока сани поравняются, посмотрел мне в лицо — проверил по своим спискам — и спросил:

— Вернулись?

— Вернулись, — ответил я.

Он кивнул — так же серьёзно, как тогда, — словно я вернул ему бумагу с исполненной резолюцией. Потом посмотрел на сани, на Машку, и по тому, как он смотрел, я понял, о чём будет следующий вопрос, раньше, чем он его задал.

— А большой дядька где? Который с лошадью разговаривал.

Врать ему было нельзя — это мы выяснили ещё в ноябре.

— Как звать тебя?

— Саня.

— Нет большого дядьки, Саня. Под Истрой остался. Он раненого нёс.

Мальчишка помолчал. Посмотрел на Машку. Машка посмотрела на него.

— А лошадь его теперь чья?

— Наша общая. А кормить — можешь ты, если мать отпустит. Ей одной скучно.

Он опять кивнул — расписался — и с этого часа при Машке образовался вольнонаёмный состав, довольствие которому шло сухарями из-за пазухи, причём от всех подряд.

Колодец у них был порченый.

Немцы, уходя, свалили в него сорванную с петель дверь комендатуры, обломки и, судя по запаху, ещё что-то, о чём бабы говорить не хотели, а старики говорили, но нецензурно. Второй колодец, на дальнем краю, вымерз до дна ещё в декабре. Деревня топила снег, а снег в деревне, где стоит войско, — продукт, прямо скажем, на любителя.

— Почистить бы, — сказала старуха, и сказала опять не мне, а улице.

Улица в моём лице почесала затылок и пошла смотреть.

Смотрели вчетвером: я, Гринюк, Клюев и Саня в качестве представителя заказчика. Сруб был жив, ворот сломан, журавль немцы спилили на дрова, не доломав, — так и торчал, как перебитая рука.

— Ну и чего теперь? — спросил я Гринюка, потому что эта реплика в расчёте по наследству моя.

— Будет, — сказал Гринюк наследную ответную. — К вечеру будет. Мне двое нужны, верёвка и жердей пять. И пусть бабы воду не сливают, какая есть, — пока вычистим, пить из него нельзя, кипятить только.

Дальше работала артель. Клюев с Калужским таскали жерди, Гринюк резал новый ворот из берёзового кряжа — без единого гвоздя, на клиньях, потому что гвозди у него были, но гвозди он тратил, как патроны, только по видимой цели. Из колодца достали дверь, обломки и то самое, о чём не говорили; доставал Шилов, добровольно, и я не сразу понял почему, а потом понял: пока он висел в срубе на верёвке, он успел простучать все венцы — нет ли схрона. Схрона не было. Было ведро, утопленное ещё до войны, и Шилов вынес его наверх с лицом человека, восстановившего справедливость.

— Ведро, — сказал он значительно.

— Вижу.

— С ведра всё началось.

Это была правда: с ведра в Могилёве началась его служба в расчёте. Ведро отдали Сане — для Машки, по описи вольнонаёмного состава.

К вечеру ворот стоял, цепь ходила, и первое поднятое ведро Гринюк вылил на снег, второе тоже, а третье понюхал, посмотрел на свет и понёс старухе — кипятить. А назавтра деревня истопила нам баню. Не мы просили — они решили, всем обществом, и отказаться было нельзя: отказ от бани здесь приравнивался к оскорблению действием.

Баня была по-чёрному, злая, с каменкой, от которой пар шёл такой, что Клюев с непривычки вышел в предбанник бегом и сидел там, дыша, как после атаки.

— Это как же в ней люди моются? — сказал он с уважением.

— Это ещё не пар, — утешил его дед, топивший баню. — Это я вас жалею. Пар будет, когда третью подкину.

Третью он подкинул. Про то, что было после третьей, скажу коротко: воевать стало легче, потому что бояться мы теперь умели меньше.

В предбаннике, пока одевались, дед Никанор присматривался к Шилову —