Пулеметчик Федя - Павел Смолин

меня учили в другой жизни, другими словами и на другой технике, но снег — он и там был снег, и правило было то же: кто стоит, того видно. Кого видно, того скоро не будет.

Аппарат под боком тихо щёлкнул. Я снял трубку.

— Наблюдатель, — сказал Калужский с чердака, шёпотом, потому что ночь. — Спокойно всё. Проверка линии.

— Понял, наблюдатель. Кухня спит?

— Колышек вынут.

— Ну и пусть спит. Отбой. До утра — живём.

Глава 16

Про комиссию нам сообщили так, как сообщают о прорыве танков: бегом, с побелевшим лицом и без подробностей.

Прибежал посыльный из штаба, весь в инее, и с порога выдохнул, что завтра к полудню в батальон прибывает комиссия из армии — проверять опыт зимнего наступления, что комбат велел «навести везде», а что именно «везде» и чем наводить — это посыльный уже не знал, потому что этого не знал и комбат.

Через час прибыл капитан Зубец. Сел на тот же ящик, что в прошлый раз, шапку снимать не стал.

— Довнар. Разговор опять неофициальный.

— Я уже понял, товарищ капитан. По лицу.

— Комиссия едет смотреть опыт. Опыт — это что? — Он загнул палец. — Сани твои. Лёжки твои ледяные. Глицерин. Телефон этот ваш, прости господи. Всё, что в батальоне есть показать, — всё у тебя. Понимаешь, куда я веду?

— Понимаю. Веду-то в итоге я. По маршруту.

— Вот именно. — Зубец наклонился. — Сделай красиво, Довнар. Очень тебя прошу. У полковника Хвата, который едет, характер… наступательный. Если ему не понравится — он не уедет, пока не понравится. А если понравится…

— То он это заберёт, — закончил я. — Как опыт. Знаю, товарищ капитан. Не первый раз замужем.

Зубец развёл руками: мол, служба.

А я, честно говоря, даже обрадовался. Показуха — жанр древний, и я его знал из обеих своих жизней: и там и тут она устроена одинаково, только таблички разные. Показуха — это спектакль, а спектакль у нас в расчёте ставить умели. Умел. Один.

Ладно. Значит, поставим в память о постановщике.

Готовились сутки, и сутки эти вместили больше, чем иная неделя обороны.

Первым делом — маршрут. Комиссию нельзя пускать ходить где хочет: комиссия, как вода, течёт туда, где дырка. Ей надо дать русло. Мы с Ремезом прошли будущий путь трижды и разметили его вешками: от штаба — к колодцу (отремонтирован силами подразделения, налажено снабжение населения водой), от колодца — к ледяному брустверу учебному (специально выстроили кусок в тылу, чтоб не таскать полковника на поле под миномёты), дальше сани, узел на чердаке, огневая. Всё, что показывать не надо, из русла убиралось; всё, что надо, — подсвечивалось.

Подсветкой служили таблички. Их писал Калужский, почерком, каким пишут наградные: «Бруствер снего-ледовый. Выдерживает пулю обыкновенную с 30 шагов»; «Сани пулемётные. Скорость смены позиции — втрое против штатной»; «Узел управления огнём». Гринюк каждую табличку строгал и ставил на точёную ножку, и от ножек этих вид делался такой, будто мы тут не воюем, а ведём хозяйство лет двести и намерены ещё столько же.

Отдельно репетировали доклад. Докладывать у огневой полагалось наводчику, то есть Клюеву, и Клюев зубрил, шевеля губами, бледнел и на третьем предложении неизменно съезжал в «ну и вот». На десятой репетиции я его пожалел.

— Отставить текст. Докладывай, как Степанычу по телефону. Своими словами.

— Как по телефону?.. — Клюев подумал, взялся за кожух, и его отпустило. — Ну, значит, так. Стоим тут. Стреляем оттуда, где нас нет. Немец лупит туда, где мы были. Все живы.

— Вот, — сказал я. — Это и есть опыт зимнего наступления. Остальное — таблички.

Про чай распорядился отдельно: у последней точки маршрута, в жилье, к прибытию должен был поспеть кипяток и то, что Степаныч торжественно именовал «сбор фронтовой» — вишнёвые ветки, сушёная морковь и щепоть заварки на ведро. Секрет показухи номер два: под конец осмотра проверяющего надо посадить в тепло и дать в руки горячее. В тепле, с кружкой, акт подписывается сам.

Под вечер устроили прогон. Спектакль без генеральной репетиции — деньги на ветер, это вам любой… это нам один человек говорил.

Полковника на прогоне играл Ремез, и открылся он в этой роли с такой стороны, что расчёт до сих пор вспоминает шёпотом. Он вошёл во двор чужим шагом, вдвое медленнее своего, заложил руки за спину и спросил у таблички про бруствер:

— А в оттепель?

— Что — в оттепель? — не понял я.

— Бруствер ваш. В оттепель — поплывёт? Перестроить успеете? А если оттепель — и сразу наступление?

Мы переглянулись. Настоящий полковник до такого вопроса не додумался бы и с разбега, а этот, доморощенный, бил в стык, как учили.

Дальше — хуже. У саней он поинтересовался, что будет, если убьёт лошадь и кто в расчёте расписан тянуть вместо неё. На чердаке спросил Калужского, чем тот станет наблюдать, если трубу разобьёт, и Калужский, подумав, честно ответил: «Глазами, только докладывать буду реже». У огневой дослушал клюевское «все живы» и осведомился ледяным голосом:

— Все живы — это заслуга или везение? Чем докажете?

Клюев открыл рот, закрыл, посмотрел на меня взглядом утопающего и вдруг выдал:

— Расходом, товарищ полковник. Немец на нас мин потратил — на роту хватило бы. А попал в сугроб. Сугроб спишем — людей не надо.

Пауза висела секунды три. Потом Ремез вышел из роли, достал книжечку и записал — уже своим, ремезовским движением.

— Годится, — сказал он. — Это завтра скажешь. Слово в слово.

— Так я ж не запомню, товарищ старший лейтенант…

— Запомнишь. Ты его сам родил — оно твоё.

На разборе прогона Ремез сделал три замечания: табличку у колодца перевесить ниже («полковник не журавль, шею гнуть не станет»), у бруствера стрелять не одной очередью, а двумя («начальство любит, чтобы дважды: первый раз оно видит, второй раз — понимает»), и чай подавать не в жилье, а сперва вынести кружку во двор, на мороз («в руки, сразу. Тёплое начальство добреет на ходу»).

— Товарищ старший лейтенант, — не выдержал я, — откуда в вас это?

— Три года полкового звена, Довнар, — сказал Ремез без выражения. — Я комиссий принял больше, чем вы атак.

И всё бы шло гладко, если бы вечером, накануне, из-за саней не раздался звук, которого в описи расчёта не значилось.

Гусь.

Он стоял у Машкиного хлева, наглый, сытый, с оттянутым зобом, и смотрел на меня, как ревизор на недостачу. Я перевёл взгляд на Шилова. Шилов смотрел в небо, где ничего не происходило.

— Откуда?

— Сам пришёл.

— Шилов!

— Ну, шёл мимо. Бесхозный. У немцев из обоза отбился,