Пулеметчик Федя - Павел Смолин

Показ назначили через день, в Рожнове, в риге, — станцию к тому времени сдали под оборону, роту отвели в посёлок и деревню посменно, и Ремез, выслушав мой доклад о «культурном фонде, обнаруженном при овладении станцией», спросил только два вопроса: сколько частей и хватит ли на два сеанса, потому что батальон в ригу целиком не влезет.

Готовились как к бою — с распределением обязанностей и репетицией. Калужский с инструкцией и с аппаратом заперся на полдня: заправлял, рвал, снова заправлял, и к вечеру докладывал уже терминами — «петля», «грейфер», «рамка», — как будто всю жизнь при этом состоял. При нём немедленно завёлся Саня: пришёл «посмотреть», был поставлен к перемотке, испортил одну ракордную ленту, получил выволочку, научился и к вечеру мотал коробки ровно, с прижимом, докладывая «шестая готова» голосом, каким докладывают о занятой высоте. Калужский произвёл его в помощники по культурной части — устно, но при свидетелях, что для Сани было равносильно приказу по фронту. Гринюк выстрогал аппарату стол с упорами и починил в риге ворота, чтоб не дуло. Простыню дала деревня — старуха принесла сама, развернула, оглядела придирчиво: «Только чтоб обратно без дырьев». Динамо у передвижки было ручное, и Шилов расписал очередь крутильщиков по два на часть — «у кого рука ровная», — причём себя вписал на самую серёдку, где Психическая, я потом понял почему: чтоб крутить и смотреть одновременно.

Народу набилось — рига трещала. Первая смена батальона, деревня вся, сколько ходячей было, Саня с матерью в первом ряду на соломе, Степаныч встал у стены со своим черпаком, как с оружием. Погасили лампы. Калужский перекрестился бы, если б умел, — по лицу было видно, — и повёл ручку.

И на простыне, на серой, штопаной, с казённым штампом по краю, пошёл «Чапаев».

Я эту картину видел, и не раз, но никогда не видел так. В риге не дышали. Не в том смысле, что тихо сидели, — в риге буквально работали лёгкие через раз, экономно, чтоб не тратить воздух, который нужен экрану. Пехота, которая позавчера брала посёлок, смотрела, как психическая атака идёт на пулемёт, и я слышал, как справа от меня сержант — тот самый, от двери отученный, — шепчет одними губами: подпускай… подпускай…

На Психической рига вообще перестала быть публикой. Рига воевала. Когда каппелевцы пошли в полный рост, с барабаном, красиво, кто-то сзади не выдержал и сказал в голос «во прут, черти», и на него зашикали, как будто от его слов те могли услышать и свернуть. А когда пулемёт на экране замолчал — кончилась лента, самое страшное место, — я почувствовал, как весь мой расчёт разом подобрался: Клюев привстал, Гринюк положил ладони на колени, а у меня у самого пальцы сами собой сложились под перезарядку. Профессиональное. Неизлечимое.

Анку расчёт мой оценивал профессионально и вслух, шёпотом:

— Ленту перекосит, — страдал Клюев. — Кто так подаёт…

— Не каркай. Учили её.

— Вторая коробка! — объявлял Шилов со своего поста, крутя ровно, как часы. — Не дыши, славяне, сейчас пойдёт.

А когда на экране вылетела тачанка — Гринюк, сидевший рядом со мной на снарядном ящике, медленно повернул голову. У стены риги, под попоной, стояли наши сани. Пулемётные, с гнёздами, с бортиком. Гринюк посмотрел на экран, на сани, снова на экран — и ничего не сказал, только кивнул своей работе, как здороваются.

Кончилось — как всегда у этой картины кончается. Белая вода сомкнулась, и рига сидела в темноте молча, и Калужский не зажигал лампу, понимал. Потом в тишине голос — Санин, звонкий, недоверчивый:

— А он выплыл?

Рига молчала. И тогда с задних рядов, из пехоты, кто-то немолодой сказал — спокойно, как о проверенном:

— Выплыл. Вон, посёлок вчера кто брал? То-то.

И рига выдохнула, и захлопала, и заговорила вся разом, и второй смене, толпившейся у ворот на мороз, стали пересказывать конец, перевирая от чувств.

Второй сеанс пошёл заполночь, и был он ничем не хуже первого, только Шилов на Психической крутил уже без очереди, самовольно — никто не спорил, — а Саня, отправленный матерью спать после первого, обнаружился у аппарата и на втором: сидел при Калужском на перемотке и на все воспитательные меры отвечал, что он при исполнении, у него шестая часть заряжена. Мать махнула рукой — война всё-таки, культурная часть, не гулянка.

Плёнку Пилипчук оприходовал на другой день по всей форме: «Фонд культурного имущества, четырнадцать коробок и аппарат, одна штука. Хранение сухое. Выдача частям — по согласованию». Слово «по согласованию» означало, что согласовывать будут с нами, и уже к вечеру приходил старшина из соседнего батальона — договариваться о «Чапаеве» на воскресенье, и ушёл, оставив в задаток комплект батарей для фонарика и обещание саней под перевозку.

— Кинопрокат, — улыбнулся я Шилову. — Не хватало нам ведомства.

— Почему не хватало? Как раз хватало. — Шилов загибал пальцы: — Связь была. Охрана орёт. Транспорт при Машке. Теперь культура. Полный набор, живи — не хочу.

Ночью я вышел на пост проверить и постоял у риги. Мороз отпускал, с крыши куда-то в темноту сорвалась капля — первая за зиму, рано ей было, ну да она не спрашивала. Часовой у ворот — молоденький, из пехоты — топтался по скрипучему снегу и вполголоса, сам того не слыша, тянул под нос: «Врёшь… не возьмёшь…»

Я не стал его поправлять, что на посту не поют. Такое на посту — можно. Такое, я считаю, на посту даже нужно.

Миша, слышишь? Звук — работает.

Глава 20

Пополнение нам обещали неделю, а пришло оно, как всё хорошее, внезапно и не туда.

С утра Ремез собрал командиров: маршевая рота на подходе, к полудню будет на развилке у Рожнова, разбирать людей — там же, по спискам, батальонам по очереди. Мне в взвод причиталось шестеро, и я к этим шестерым готовился, как к приёмке имущества: молодняк — он ведь тоже приходит без описи, и что у него внутри, выясняется потом, в самый неудобный момент.

К развилке мы вышли загодя, с санями — новичкам положено везти их сидоры, пусть с первого часа знают, что в этом взводе груз возит транспорт, а человек несёт голову. У развилки было людно: сапёрный взвод перестилал гать через ручей — снег уже отпускал днём, ручей набирал силу под льдом, — артиллеристы поили коней у колодца, и при штабной группе, ждавшей списки, топтался разведчик с автоматом поперёк груди.

Пока ждали, сошлись у саней покурить — четыре ефрейтора, четыре рода войск: я,