Пулеметчик Федя - Павел Смолин

Гринюк с дырявым котлом провозился вечер: латал медью, клепал, заваривал оловом от консервных банок, и к ночи старый котёл тоже был живой — под кипяток годился, дырки пришлись выше половины, «ниже половины — хоть чай». Сани кухонные он собрал за день из остатков разбитых и своего запаса, и на новых санях, на видном месте, появилась дощечка его трафаретом: «Кухня. Ходит с охранением».

Охранение — это было уже моё. Времянку Степанычеву мы перенесли с открытого проулка за ригу, в мёртвую зону, дым развели по-нашему, по-лёжечному: сырое утром не жечь, сухое — можно, труба с колпаком из ведра, чтоб искру не казало. Степаныч выслушал науку молча, покивал и на прощание сунул мне свёрток, в котором оказалось сало.

— Это не добавка, — сказал он строго. — Это довольствие охранению. По норме.

— По какой норме?

— По моей.

А потом смешное кончилось, потому что пришёл приказ, и мы узнали, что наступление продолжается.

На бумаге оно продолжалось. На местности выходило вот как: за оврагом, куда откатилась битая нами часть, немец за две недели врылся, подвёз, пристрелял, и теперь это была уже не бестолковая часть, а обычная немецкая оборона, каких перед нами будет ещё… сколько будет, столько и будет. Батальону — атаковать высотку за оврагом. Соседям — левее. Сроки — вчера.

Я посмотрел на эту высотку в трубу с калужского чердака — горб, проволока в два кола, снег нетронутый, весь простреленный заранее, — и внутри у меня сидело знание, которого я никому отдать не мог: такие места жуют людей месяцами, малыми порциями, по высотке, по рощице, и называется это потом «бои местного значения». Я это знал так, как знаю, что лёд сойдёт в апреле, — и что толку. С этим знанием можно было сделать ровно одно: чтобы моя порция была меньше.

— Чего там? — спросил Калужский, которому я слишком долго занимал трубу.

— Работа там, — сказал я. — Надолго.

Мы сделали всё, что умели. Лёжки — новые, за одну ночь, ледяные. Пулемёты отработали внаглую, как под станцией. Пехота пошла лощиной, по науке.

Только снега за февраль навалило по грудь, и наука в нём вязла вместе с пехотой. Цепь брела — не бежала, не ползла, а именно брела, проваливаясь, вытаскивая себя за собственную винтовку, и немецкие миномёты клали по этому бредущему неторопливо, по расписанию, как на полигоне. До проволоки батальон дошёл. Через — нет. К полудню отбой, отход, и по лощине назад потянули волокуши, и волокуш было больше, чем хотелось бы, и лежали на них тяжело и молча.

В моём взводе потерь не было. У пехоты — были, и такие, что вечером в ротах стояла тишина.

Назавтра — снова. Послезавтра замело так, что не видно было своей руки, и не атаковал никто, и это оказалось единственной милостью за неделю: метель, выходит, бывает и за нас.

Смешного в тех днях не было никакого. Наркомовские сто грамм замерзали в кружке, если кружку поставить и отвлечься. Хлеб рубили топором — кравцовским, он теперь был общий. Валенки не просыхали, потому что сушить было негде: с куревом в снежной норе ещё можно, с костром — нельзя, миномёты не спали. Война стояла на месте, а люди при ней кончались, как кончается лента: ровно, по одному, со счётом.

Ночью меня нашёл политрук батальона — новый, с января, немолодой, с язвой, которую он считал военной тайной. У него послезавтра была отправка почты, у него был список за неделю, а писарь ротный лежал с воспалением, а сам он… он показал мне свои руки. Руки тряслись. Не от страха — от язвы и от списка.

— Мне сказали, у тебя почерк твёрдый, Довнар. И слова находятся.

Мы сели в сторожке при коптилке, и я писал. «Ваш муж… ваш сын… верный воинской присяге…» — слова казённые, одинаковые, и менять их было нельзя: за казёнными словами семье будет пенсия и будет ясность, а за моими красивыми — ничего, кроме слёз. Я писал и понимал простую вещь: почерк у меня уже не мой. Не довнаровский — тот, из красноармейской книжки, с наклоном влево — и не тот, которым я писал в другой жизни. Третий какой-то. Общий. Таким почерком, наверное, писала сама эта зима — всем, по всем адресам, одно и то же.

На седьмом письме политрук, сидевший напротив, спросил вдруг — тихо, не для протокола:

— Довнар, а ты домой пишешь?

Вопрос был простой, а у меня под ним — яма. Дом у Довнара — Заболотье под Бобруйском, мать Ганна Яковлевна, и всё это сейчас было под немцем, и писать туда было нельзя, и неизвестно было ничего, и знание про это «ничего» я носил, как осколок: не мешает, пока не повернёшься.

— Некуда пока, товарищ политрук. Оккупированная территория.

— Белоруссия?

— Она.

Он кивнул и больше не спрашивал. У него в списке за эту неделю было двое с Гомельщины и один минский, и что такое «некуда писать», он понимал не хуже моего.

Двенадцать писем. Политрук забрал их, поровнял стопку и долго молчал.

— Спасибо, ефрейтор.

— Не за что, товарищ политрук. Вот уж честно — не за что.

Утром я собрал взвод, и пополнение в том числе, и говорил им не про немца.

— Немец нас сейчас убивает мало, — сказал я. — Сейчас нас убивает мороз, и работает он лучше немца, потому что без перекуров. Поэтому слушать сюда. Портянки — две пары, одна на ноге, одна на пузе сохнет, менять — как лента кончилась, не реже. Пальцами в валенке шевелить постоянно, как я на спуске: примёрз — значит, прозевал. Побелело у товарища ухо, щека — не тереть снегом! Снегом кожу снимешь, как наждаком. Тереть сухой ладонью, мягко, и — в тепло, какое есть. Друг на друга смотреть каждые полчаса: своё лицо не видно, чужое видно. Ладонь на кожух знаете? Вот. Ладонь на кожух — ладонь на товарище. Одно правило.

— А если в секрете? — спросил вятский охотник. — Там не пошевелишься.

— В секрете — пальцами. Внутри валенка, внутри рукавицы, по счёту, до ста и сначала. Смена секрету — через час, и это не жалость, это арифметика: через два часа вы мне не бойцы, а груз на волокуше. Всё, разошлись. Клюев — проверяешь молодых по ногам лично, каждый вечер, как ленты.

Клюев проверял. И через два дня именно он привёл ко мне очкастого — того, писарского резерва, — за руку, как школьника: парень постеснялся доложить, что не чует пальцев на левой, терпел, грамотный. Ноги