Пулеметчик Федя - Павел Смолин

— А как?

— А вот как. Гринюк!

Гринюк с ломом — лом он взял с собой сам, никого не спрашивая, как берут ложку к обеду, — уже работал по стене: три удара по кладке под подоконником соседнего, глухого простенка, ещё три, и в стене открылся пролом, аккуратный, в полкирпича по краям.

— Дверь, — прокомментировал Гринюк, — это где нам надо. А не где хозяин прорубил.

В пролом ушла граната, за гранатой — двое, низом, и дом стал наш за полминуты и без потерь. Сержант смотрел на пролом, как на фокус.

— Это где так учат?

— В плохих местах, — честно сказал я. — Запоминай, пригодится: в этой войне посёлков будет много.

«Максим» в посёлке, скажу сразу, показал себя барином. Он был хорош держать улицу вдоль — поставили его в каменном лабазе на углу, в окне за мешками, и улицу он запер так, что немец через неё до самого конца не перебежал ни разу. Но таскать его по дворам, через заборы и проломы — увольте: тяжёл, щит цепляется, станок в узкой двери встаёт враспор. По дворам работало личное оружие — MG у меня на ремне, — и вот тут я утешил себя мыслью, что таскаю его с Ушакова не зря.

Немец в доме у водокачки засел за печью, в мёртвом углу: гранату не докинуть, в лоб не взять, дверной проём он держал. Я лёг у пролома, прикинул геометрию и дал очередь не в угол, а в стену напротив него, под скос.

Рикошет в каменной коробке — зверь злой и глупый, но если его правильно выпустить, он глупый в нужную сторону. Пули пошли со стены веером в мёртвый угол, за печь, и через три секунды оттуда закричали «камрад» — и вышел он, с поднятыми, целый, только посечённый крошкой: воевать с домом, который стреляет из всех стен сразу, у него уговора не было.

— Это как же вы его? — Клюев смотрел то на меня, то на стену. — Он же за печкой был. Туда же не видать.

— А я не в него стрелял. Я в стенку. Стенка добрая, она поделилась. — Я поднялся, повесил MG. — Запомни на всякий случай: в каменном мешке пуля живёт дольше, чем вылетела. И твоя, и его. Поэтому в помещении короткими, от косяка, и не стой против глухой стены, когда за ней стреляют.

Клюев кивнул и записал — не в тетрадку, в себя. У него это было видно по лицу: как Калужский пишет, только без карандаша.

К полудню посёлок кончился. Пехота выкуривала последних из подвала у пакгаузов — туда я не полез и своим не велел: подвал с той стороны блокировали, предложили выходить, они и вышли, потому что новая часть, бестолковая, воевать до последнего не подряжалась. Потери в батальоне были — в посёлке без них не бывает, у соседей на плечо легло два дома с упрямыми, — но по меркам такого дела Зубец вечером сказал слово «дёшево» и постучал по дереву. В расчёте — ни царапины, если не считать клюевской телогрейки, распоротой гвоздём в проломе. Гвоздь Гринюк, кстати, вынул и забрал: прямой, пригодится.

А перед тем как доложить о закреплении, я сделал одно личное дело. Сходил на водокачку.

Труба-водопропуск под насыпью, будка, развалины у водокачки — месяц я знал эти три точки, как свои, с чужого берега. Теперь они лежали передо мной изнутри, и я обошёл все три, как обходят чужой дом, из которого съехал знакомый.

Новая часть в них почти не жила — так, натоптано у входов. А его хозяйство сохранилось нетронутым, и хозяйство было — загляденье. В Трубе, под сводом, ниша, выложенная кирпичом от крошки, — под запасной ствол, по размеру. Упоры под сошки — вытесаны в мёрзлом грунте, с наклоном, под его рост и хват: я приложился — мне пришлось бы поджаться. Гильзы не валялись — гильзы стояли ссыпанные в ящик из-под мин, аккуратной горкой: не по чистоплотности, понял я, а чтоб под локтем не каталось. Пути отхода — два из каждой точки, и оба с оглядкой: с колена, у выхода, простреливалось поле, с которого могли идти за ним.

И на кирпиче, у самой амбразуры, там, где ждёшь, — ничего. Ни зарубки, ни знака. Расписывался он, выходит, один раз, на прикладе, для меня лично, а для себя пометок не оставлял. Себе он и так верил.

— Хорошо жил, — сказал за спиной Шилов, который, конечно, увязался. — Основательно.

— Основательно, — согласился я. — Учись, пока след тёплый. Такое жильё, Шилов, не для войны строят. Такое строят, когда войну работой считают. С этим человеком мы ещё увидимся: работу не бросают.

Шилов помолчал, что с ним бывало нечасто.

— А ниша под ствол — хорошая, — сказал он наконец. — Я себе размер сниму?

— Сними. С мёртвых и с умных не грех.

А после боя Шилов пошёл смотреть пакгаузы, и через час прислал связного из пехоты с устным донесением, которое связной передал слово в слово, стесняясь:

— Ефрейтору Довнару от ефрейтора Шилова. Сказано передать: «Нашёл. Должно быть — и было. Пусть придёт сам и никого не пускает».

В дальнем пакгаузе, за штабелем шпал, стояли ящики. Обычные, фанерные, с довоенной ещё маркировкой районной конторы кинофиката — станция, видать, была у них перевалкой, а эвакуировать в сорок первом не успели, как много чего не успели. Немцы до ящиков не добрались или не поняли: шпалы прикрывали. А в ящиках, в жестяных коробках, ровными стопами, лежала плёнка.

Шилов стоял над открытым ящиком с лицом человека, нашедшего клад и не знающего пока, по какому ведомству клад проводить.

— Читай, — сказал он шёпотом.

Я поднял коробку. На торце, по трафарету: «ЧАПАЕВ. Ч. 1». Ниже — вторая: «Ч. 2». Весь, до конца, все части, и ещё ящик журналов, и ещё какие-то «Весёлые ребята» россыпью, и — отдельно, в углу, в дощатом гнезде, переложенный стружкой — аппарат. Передвижка. Наша, довоенная, с ручкой, с линзой, целая: мороз плёнке не враг, мороз ей хранитель, это нам один человек объяснял. Про то, как она горит, объяснял. И про то, как она живёт, — тоже.

Мы стояли над ящиками вдвоём и молчали об одном и том же.

— Крутить-то, — спросил наконец Шилов, — умеешь?

— Заряжать не умею. Он умел.

— Ну, — Шилов покопался в гнезде и вытащил тонкую серую книжицу: «Инструкция по эксплуатации». —