Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

смутила Маяковского. Он почти не возвышая голоса сумел так прочесть стихотворение, посвященное погибшему от белогвардейских пуль советскому дипкурьеру Нетте, что перекрыл своим голосом истошные выкрики эмигрантских клакеров, нанятых, очевидно, “Последними Новостями”, “Днями” или другими белогвардейскими листками. Обструкция белогвардейцев не удалась.

Вот таким и был в жизни Маяковский, уверенный в себе, в силе пролетариата».

Отмечу, что, судя по репортажу «Последних новостей», автор «Левого марша» пытался подавить неблагодарную публику децибелами и «ревел диким и пугающим голосом». Среди белогвардейцев находился и Георгий Иванов. Почему-то Маяковский обратил на него внимание:

«Большой вечер был организован советскими студентами во Франции. Было в кафе “Вольтер”. В углу стол, направо и налево длинные комнаты. Если будет драка, придется сразу “кор-а-кор”[3], стоим ноздря к ноздре. Странно смотреть на потусторонние, забытые с времен “Бродячих собак” лица. Насколько, например, противен хотя бы один Георгий Иванов со своим моноклем. Набалдашник в челке. Сначала такие Ивановы свистели. Пришлось перекрывать голосом. Стихли. Во Франции к этому не привыкли. Полицейские, в большом количестве стоявшие под окнами, радовались – сочувствовали. И даже вслух завидовали: “Эх, нам бы такой голос”».

Об особом отношении Маяковского к Иванову говорит и Эренбург, также присутствовавший на вечере:

«Когда вечер кончился, мы пошли в ночное кафе возле бульвара Сен-Мишель: Маяковский, Л. Н. Сейфуллина, Э. Ю. Триоле, другие. Играла музыка, кто-то танцевал. Владимир Владимирович то шутил, изображал поэта Георгия Иванова, присутствовавшего на вечере, то надолго замолкал, мрачно оглядываясь по сторонам, как лев в клетке».

Чем же так привлек и даже смутил Маяковского «набалдашник в челке»? Речь, конечно, не идет о поэзии Иванова тех лет. Вряд ли она вообще интересовала Маяковского. Отсылка к «Бродячей собаке» – объяснимое желание принизить Иванова, включить его в ряд маргинальных окололитературных фигур. Но, скорее всего, Иванов для Маяковского – напоминание об акмеизме и Цехе поэтов. Обмен любезностями между футуристами и Гумилевым относится еще к дореволюционной эпохе. Тогда Гумилев назвал футуристов «гиенами». В ответ Маяковский заявил, что акмеисты «слащавы, фальшивы, крикливы». Ситуация изменилась после расстрела Гумилева. Теперь противостояние носило не эстетический, а политический характер.

Ничего не буду говорить о «слащавости» и «фальшивости» акмеистов или футуристов. Время лишь показало, что Маяковский все же сумел перекричать многих своих современников.

Интересно, что при этом Иванов в поздние годы отзывался о Маяковском с симпатией. Из письма Иванова Владимиру Маркову от 2 февраля 1956 года:

«Про себя же, хотя и не люблю, но уважаю Маяковского, особенно конечно раннего. Ни в какое сравненье с Есениным его просто нельзя ставить: у него свои темы, свой стиль, свой поэтический бас. Между прочим – довольно хорошо его зная лично – считаю, что он, в отличии от Есенина, был и высокий, душевно, человек».

В тридцатые годы в одном из писем Петру Бицилли от рассуждений по поводу литературы Георгий Владимирович неожиданно переходит к политике:

«Не знаю, как Вы относитесь к Солоневичу и видите ли его. Если видите, передайте ему привет: я всегда на здешних собраниях с пиэтетом поминаю его имя и деятельность, что очень невыгодно рисует меня в глазах “российского патриота” Вишняка. Но Солоневич хорош будет тогда, когда можно будет (если можно будет) драться с большевиками».

Нужно сказать, что в усредненном бледно-розовом идеологическом спектре русской эмиграции Солоневич занимал крайне правую позицию. После побега из Советского Союза он пытался создать организацию с говорящим названием «Российское народно-имперское (штабс-капитанское) движение». В «Политических тезисах» движения Солоневич декларировал:

«Мы являемся ортодоксальными (православными) православными и поэтому ортодоксальными (православными) националистами. Догматы русского национализма для нас так же непреложны и непререкаемы, как и догматы православия».

И еще:

«Русский национализм, как идея, политически оформляющая нацию, неразрывно связан с существованием Империи Российской, исторически соединяющей азиатский материк с европейским полуостровом, обеспечивающей нации российской беспримерное в истории мира непрерывное жизненное пространство, которое заключает в себе все необходимые материальные ресурсы для самостоятельного и самобытного развития».

Думаю, что между этими заявлениями Ивана Солоневича и приверженностью Георгия Иванова к «великодержавию», о котором речь еще впереди, присутствует несомненная связь. И доказательством тому следующий пример. В период сотрудничества с послевоенным журналом «Возрождение» поэт вступил в литературно-политический спор с его главным редактором Сергеем Мельгуновым. Конфликт был связан с небольшим циклом стихотворений «Стансы», в которых поэт недвусмысленно высказался по поводу русской катастрофы:

1

Судьба одних была страшна,

Судьба других была блестяща,

И осеняла всех одна

России сказочная чаша.

2

Но Император сходит с трона,

Прощая все, со всем простясь,

И меркнет Русская корона

В февральскую скатившись грязь.

«Возрождение» считалось правым изданием. Его главный редактор решил, что «февральская грязь» – это уже слишком, и находчиво предложил идейно улучшить стихотворение с помощью замены одного времени года на другое: «февральская грязь» должна была превратиться в «октябрьскую грязь». Иванов отказался печатать стихи. Написаны они были в 1953 году, незадолго до смерти Сталина. А теперь читаем:

«Нет, революции нет никакого оправдания. И в ней не было никакого “народа”. Была грязь, предательство, бездарность, бесчестность – немецкие деньги, английские влияния, безмозглое своекорыстие, – кровь и грязь, грязь и кровь…

В грязи и крови родился Февраль. В грязи и крови погибнет Октябрь, его законный наследник. А платить – придется нам».

Откуда цитата? Из цикла статей Ивана Солоневича «Великая фальшивка Февраля». Печатался он в газете «Наша страна» с октября 1951 года по июль 1952 года. Какова вероятность того, что поэт в начале 1953 года прочитал приведенные строки? Она явно ненулевая. Но, как ни странно, еще больше о монархизме автора «Стансов» может свидетельствовать и обратный тезис. Дословное совпадение говорит о том, что и Иван Солоневич, и Георгий Иванов говорили на одном политическом языке, пользовались идентичными символами и метафорами.

Уже после войны в переписке с упомянутым выше Владимиром Марковым, который принадлежал ко второй волне эмиграции, Иванов пытался объяснить своему собеседнику причины удивительно для него долгой и неизменной ненависти к Набокову. В ход шли аргументы, касающиеся даже наружности автора «Лолиты». Но один из самых развернутых доводов касался, как это ни странно, отца Набокова – видного деятеля кадетской партии. В мемуарах «Другие берега» Набоков не без сыновней гордости рассказывает о том, как его отец после революции 1905 года, оказавшись в первых рядах прогрессивных сил, всячески демонстрировал свое свободомыслие:

«Став одним из лидеров Конституционно-демократической партии, мой отец тем самым презрительно отверг все те чины, которые так обильно шли его предкам. На каком-то банкете он