Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

не говорю об “Истории Любовной”, она еще будет в двух книгах. Но весь тон!.. Я знаю, что это месть Гиппиус, которой я когда-то послал проклятие личн<ом> письме за всю гниль, которую она дала рус<скому> читателю… и сказал: при встрече не смейте мне протянуть руки, она повиснет! И вот обивающая у них пороги и питающаяся их теплом и светом “галка” по их намеку сослужила им службишку… – плеснула… Я понимаю, что это “галочье”, а, как моя пробабка говаривала: – “галки… а галки и на Кресте марают!”, но я не крест, я слабый человек… – и мне так отвратительно, словно наелся тараканов. За что??… Галка не знает, конечно, мук творчества. Галка не читала или в ее галочьей душонке не осталась “Неупиваемая”, ибо в ее жидовском сердце, не знаю, Георгий Иванов… – чую, что это из Русалима… во всяк. случае из породы упадочников».

Тон письма, и так уже взвинченный, достигает в финале невероятного психопатического накала и неожиданно заканчивается мирным, домашним прощанием:

«А жизнь грязными лапами цепляет, язвит, мучает… И хочется убежать, забиться головой в глушь, в щель… И знаю: не смей!!! Прими и пей! И славь Господа, и кричи на всех путях и распутьях распутных!..

Обнимаю Вас и кланяюсь, как и Оля, Нат<алии> Ник<олаевне>».

Показательная деталь: оскорбленный автор отправляет другу фактическое доказательство глумления – номер или вырезку из «Последних новостей» – и просит, чтобы Ильин после ознакомления вернул исторический документ. Видимо, Шмелев бережно собирал все, даже самое обидное, связанное с его именем. Также заметно, что писатель практически ничего не знает об Иванове, причисляя его к абстрактному кругу подручных Гиппиус, руками которых зловредная Зинаида Николаевна творит свои черные дела. Помимо этого обратим внимание на работу интуиции Ивана Сергеевича. Ильин пытается в меру своих сил успокоить Ивана Сергеевича, словесно убаюкать ноющую рану:

«Дорогой! Нельзя, немыслимо, разорительно – принимать к сердцу песий лай врагов… Верьте мне – все, что живо в эмиграции, будет читать Вас потому, что уже читало; а новое будет притекать к Вам за живою водою потому, что у Вас она есть, а вообще ее нету. Я понимаю Вашу впечатлительность потому, что я сам ею зло страдаю. Но, слава Богу, с годами все меньше и все слабее: слагается какая-то скорлупа или броня на сердце – непробиваемая или пробиваемая лишь с большим трудом. Но знаю также, как целителен в таких случаях бывает голос нежно чувствующего друга.

Допустим, что рецензент Посл. Новостей прав и что вся богогнусная читательщина Совр<еменных> Зап<исок> предпочитает Алданова – Шмелеву. Так – оскорбительно было бы обратное…»

Но рациональные доводы могут не дойти до искрящего сознания друга. Ильин решает добавить эмоций, чтобы попасть в такт настроения Шмелева, демонстрируя при этом определенное стилистическое чутье:

«“Стенограммная запись ничтожных содержаний” – а знает ли этот словесный блядун не ничтожное содержание? Паскуднее стенограммы, чем у Алданова – трудно найти: все что он пишет – рукоблудие гомункула на псевдоисторическую тему с душком из гетто. Нет-нет! Все это не критика, а наглое вранье…»

Неплохо. Пятого января следующего 1928 года Шмелев пишет очередное письмо Ильину. Начинается оно, по меркам характера Шмелева, достаточно мирно. Писатель рассказывает о своем конфликте с редакцией «Возрождения». Газета напечатала статью Ивана Сергеевича с сокращениями, выкинув из нее тридцать строк. Шмелев поехал разбираться в газету.

«Я прямо заявил Абр<аму> Осип<овичу Гукасову>, – что если эта практика будет продолжаться, я должен буду, к моему сожалению, оставить работу в Возр<ождении>. Он мне сказал: “Ив. Серг., будьте уверены… вы же наш столп!” Были очень сконфужены. А знаете, тяжело сказать в лицо – морду? – даже гадине, что она – “гадина”! И я не сказал. Но… – прид<ет> время – и скажу!»

Писатель сокрушается по поводу своей излишней тактичности. Но для мягкости были и другие причины:

«Мож. быть… Николай Угодник принес мне порадованье?.. Вчера вечером переслана мне из Возр<ождения> каблограмма из Америки в 43 слова, с оплач<енным> ответом – один ответ 27 долларов! Некая мадам Франс, урожд. Татиана Дехтерева спрашивает срочно, могу ли дать право издать “Неупив<аемую> чашу” в ее переводе, с предисловием ее мужа, сенатора Жозефа И. Франса?! – в янв. – февр.! Что это?! Ведь одни каблограммы больше 2000 франков! И я в тупике… – что сказать? Чаша переведена на англ<ийский> и ждет издателя на Англию и колонии… – пока лежит у Кнопфа – богат<ого> издателя в Америке и Англии… Сейчас послал экспрессом в Англию запрос моему милому перев<одчику> и другу Хохарфу, который редактировал перевод, можно ли продать на Америку! Сенатор – это шишка в Америке. И такая роскошь!»

Роскошные заокеанские новости подкрепились другим недурным известием, которым Шмелев делится с Ильиным. Рассказ об издательских успехах всколыхнул недавние переживания, вызванные рецензией Иванова. Смутные подозрения по поводу «русалимского» происхождения критика обрели основания:

«Ну, теперь, вне связи с рассказом, я накладу Геор. Иванову – оказ<ывается> – жи-ид! – !!!!!!! На-кла-ду!

“Чашей”-то и налью!»

На сторону Шмелева решительно (а по-другому не мог) встал Константин Бальмонт. В эмиграции он очутился рано, весной 1920 года, отправившись, благодаря ходатайству Луначарского, в «зарубежную командировку» для изучения европейской пролетарской поэзии. Его положение в русской среде было двойственным. Бальмонта поначалу почему-то считали слишком левым, почти большевиком, хотя доказательств тому не было: в вину можно было поставить только то, что его книги продолжали выходить в Советской России. В 1921 году издательство Сабашниковых выпускает книгу избранных стихов «Солнечная пряжа». Но это еще «чистая поэзия», далекая от всякой политики. А вот в следующем году советский читатель получил вышедшую в «Государственном издательстве» «Песню рабочего молота». «Революционная лирика», созданная поэтом в период первой эмиграции, пришлась на 1906–1913 годы. Но это никого не волновало. Особо злопамятные могли раскрыть разухабистый сборник «Песни мстителя» (1906) и прочитать, допустим, следующее симпатичное стихотворение профессионального изгнанника:

Самодержавие разорвано, разбито,

Ему приходится к разбойникам взывать.

Но мути мерзостной еще довольно скрыто,

Гнойник насилия все ж будет нарывать.

Царь губошлепствует. В дворце его – громила,

Кричащий с наглостью: «Патронов не жалеть».

Другой холоп, поняв, что Пролетарий, сила —

Лопочет: «Братцы, стой. Я вам готовлю – клеть».

О, мерзость мерзостей! Распад, зловонье гноя.

Нарыв уже набух и, пухлый, ждет ножа.

Тесней, товарищи, сплотимтесь все для боя,

Ухватим этого колючего ежа.

Его колючки – штык, его колючки – пули,

Его ухватка – ложь, фальшивые слова.

Но голос Вольности растет в безмерном гуле: —

Прочь, старое гнилье! Пусть будет