Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

увязнуть в болоте эмигрантского бытия, химический состав которого (ожидание, ничегонеделанье, разочарование) гарантировал каждым своим элементом верную медленную гибель. Если продолжить аналогию со сном, то Адамович отказывался засыпать. В отличие от Иванова, он не стал ждать, когда к нему придут слова и «что-то блеснет». Он усадил себя за стол и начинал писать. Так родился лучший критик русской эмиграции. Будучи азартным игроком, он привычно проигрывал в казино гонорары. Но это его не уничтожало. Адамович вновь бросался писать, рассылал статьи по различным изданиям, брался за новые заказы, придумывал псевдонимы, чтобы не пугать публику объемом своего присутствия на газетных и журнальных страницах. Проигрыши давали ощущение жизни. Георгий Иванов, по воспоминаниям современников, никогда не играл, азарт был ему неведом. В определенной мере он считал себя уже мертвым. Общаться с живыми Иванов предпочитал в темное время суток. О его прогулках по ночному Парижу речь еще впереди.

Литературная активность Адамовича, без преувеличения, поражает. В ежемесячнике, а потом еженедельнике «Звенья» с 1923 по 1928 год – 330 публикаций, в их число входят 150 объемных «Литературных бесед». С «Последними новостями» Адамович сотрудничал с 1926 по 1940 год. Там напечатаны 2373 текста Адамовича. Олег Коростелев говорит по этому поводу:

«Количество материала, поставляемого Адамовичем газете, огромно. Кроме еженедельного четвергового подвала, который, как правило, был гвоздем литературной страницы, Адамович вел в газете несколько постоянных колонок. Под псевдонимом Пэнгс он каждый понедельник с сентября 1926 г. по апрель 1940 г. публиковал ряд заметок с общим названием “Про всё” – своеобразную хронику светской и интеллектуальной жизни. По средам с ноября 1927 по август 1939 г. под псевдонимом Сизиф печатал колонку “Отклики”, посвященную преимущественно литературе. Начиная с марта 1936 г. “Отклики” посвящались преимущественно новостям иностранных литератур, для советской же была создана специальная рубрика “Литература в СССР”, которую Адамович подписывал инициалами Г. А. С 1933 г. “Последние новости” по пятницам стали давать страницу о кино, Адамович с перерывами публиковался и там, в моменты особой активности печатая до трех кинорецензий в номере. Помимо всего этого, его перу принадлежит множество “внеплановых” публикаций, подписанных полным именем либо: Г. А.; А.; Г. А-вичъ; – овичъ; – ичъ; – чъ; – ъ, а иногда неподписанных вовсе».

Адамович часто писал о советской литературе, за которой пристально следил. Здесь он проявлял как удивительную зоркость, так и явную пристрастность и даже несправедливость в оценках. Он один из первых, кто ясно и без оговорок сказал о таланте Булгакова, прочитав «Роковые яйца» – не самую сильную вещь писателя. О знакомстве с повестью критик пишет почти в булгаковской манере:

«В захудалом советском журнальчике “Недра”, среди всевозможной дребедени, подписанной именами Н. Никандрова, Н. Тихонова и М. Волошина, помещена любопытная повесть некоего М. Булгакова “Роковые яйца”. Советую прочесть эту повесть всякому, кто может “Недра” раздобыть».

Причина, по которой нужно искать альманах, называется тут же:

«“Роковые яйца” имеют одно огромное и необычайное достоинство: повесть чрезвычайно интересна, ее читаешь не отрываясь, в один присест. Крайнее своеобразие замысла, богатство выдумки в подробностях, легкость изложения – все этому способствует. Мне в первый раз попалось на глаза имя М. Булгакова. Совершенно не зная, кто он, какого возраста, какого положения, не берусь судить, оценивать и предсказывать. Если это новичок, он, вероятно, очень талантлив. Но, хоть и с натяжкой, я все же допускаю возможность, что автор “Роковых яиц” – просто человек опытный, ловкий и умелый, и что его повесть есть всего лишь удачная подделка под Уэллса. Нужна чересчур большая самонадеянность, чтобы по первой вещи высказаться решительно. Внимание к этому имени во всяком случае возбуждено».

В последних строчках ощущается некоторая осторожность, желание не ошибиться в неизвестном авторе, выписывая ему слишком большой аванс. Но потом Адамович не выдерживает взвешенного тона маститого критика и пишет без оглядки на возможные репутационные потери:

«Автор очень остроумен и наблюдателен. Как у Гофмана или Гоголя, порывы его воображения невозможно предвидеть. И, как Гоголь, он не реалист: все его герои, при кажущейся их жизненности, карикатурны и обрисованы преувеличенно резко. Некоторые страницы вполне замечательны по способности автора найти грань между смешным и трагическим, не впадая ни в то, ни в другое».

Совсем скоро Адамович с нескрываемой радостью рассказал читателям «Звена» о «Белой гвардии», полностью оправдавшей все выданные ранее авансы. И здесь он пытается быть взвешенным, но тут же на глазах читателя не выдерживает взятого тона и начинает просто от души хвалить Булгакова:

«Надо отложить окончательное суждение о романе до появления последних глав его. Надеюсь, эти главы нас не разочаруют: в первой половине “Дней Турбиных” встречаются страницы небрежные и не совсем удачные, но целое на редкость талантливо и в смысле “надежд” и “обещаний” дает больше, чем какая-либо другая русская книга за эти годы. В “Днях Турбиных” есть широкий и свободный размах, уверенность настоящего дарования, что оно с чем угодно справится, и та расточительность, на которую только большое дарование способно».

С другой стороны, Адамович последовательно печатно гнобил – тут иного слова не подобрать – Есенина. Бывали случаи, когда его отношение к авторам менялось, эволюционировало. Так, негативная оценка Всеволода Иванова переросла в признание значимости прозы создателя «Цветных ветров».

При этом о советской власти Адамович говорит безо всякой симпатии, обвиняя ее в подавлении индивидуального начала и прочих тяжких грехах материализма. Но критик никогда не ставит под сомнение русскую литературу. Ирония – постоянный спутник его письма – исчезает, когда речь заходит о Пушкине:

«“Подозрительно” в Пушкине его совершенство. Надо же в конце концов сказать во всеуслышание, urbi et orbi, что такого совершенства не было в новые времена никогда и ни у кого, не только из русских поэтов, но даже у Гете, Данте, у Расина. Французы справедливо гордятся Расином – “cette pure merveille”. Но ведь эта утонченнейшая merveille (подлинной чудесности которой я оспаривать, конечно, не собираюсь) по сравнению с Пушкиным настолько несовершенна, что не хочется даже их имена рядом называть».

Если говорить шире, русская эмиграция спасалась, «наживую» пришивая себя к великой русской культуре.

Пушкин сопровождал Иванова и Адамовича всю их жизнь. В случае Иванова – «диалог» с гением в стихах поэта. В жизни Адамовича Александр Сергеевич проявлялся порой в самых неожиданных ситуациях. В марте 1928 года Адамович вступает в ряды масонов. Братские отношения он обрел в ложе «Юпитер», входящей в состав Великой Ложи Франции. В свою очередь Великая Ложа Франции следовала Древнему и Принятому Шотландскому Уставу. Шотландский Устав отличался подчеркнутым консерватизмом и респектабельностью по сравнению с другими «левыми» ложами. Есть и еще один момент, делающий эту ветвь масонства особенно притягательной для русских