Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

эмигрантов. Согласно некоторым «достоверным оккультным источникам», Шотландский Устав возник как герметическая фракция сторонников якобитов – приверженцев династии Стюартов, изгнанных из Англии после «Славной революции» в конце XVII века. Таким образом, русские эмигранты могли ощутить некоторое историческое родство с событиями далекого прошлого. Мотивов прихода Адамовича в масонство, скорее всего, было несколько, среди них желание социализироваться и получить дополнительный бонус в негласной эмигрантской иерархии. Впрочем, известная безалаберность критика служила причиной тому, что членство постоянно прерывалось и возобновлялось. Адамович регулярно пропускал время уплаты членских взносов. Полагаю, если обратить внимание на периоды исключений Георгия Викторовича из братских рядов, то они удивительным образом синхронизируются с его крупными карточными проигрышами. В «светлые» для себя времена Адамович активно отрабатывал прогулы. В качестве культурной нагрузки критик читал доклады и произносил речи на темы, в которых разбирался. Для оккультной практики – случай не такой уж и частый. Например, в 1957 году он прочитал доклад «Тайна Пушкина».

Речь в нем шла о двух точках зрения на поэта. Согласно первой, Пушкин – фигура исторического и даже мистического уровня. Основоположник подхода – Достоевский с его пушкинской речью:

«– Пушкин унес с собой в гроб великую тайну. И вот мы эту тайну разгадываем.

О чем именно говорил Достоевский? По его утверждению, Пушкин был всечеловеком и обладал в своей поэзии таинственным даром перевоплощения в француза, когда писал о Франции, в англичанина, когда писал об Англии – и так далее. Все было ему будто бы доступно и всепонимание его, способность откликаться была бесконечна. Из этого положения – само по себе по приемлемости спорного – Достоевский сделал фантастический вывод: если наш национальный гений наделен был даром всемирной отзывчивости, то это верный залог того, что Россия призвана объединить все народы и озарить их к концу истории светом своей христианской, православной и самой своей правды.

Было, правда, и сопротивление, была реакция. Определеннее всех высказался в этом смысле Милюков в своей книге “Живой Пушкин”, категорически заявив, что никаких тайн у Пушкина не было и что тем он и велик, что это был бесконечно умный и бесконечно талантливый человек, но простой, здоровый человек, всякого национального мистического чаяния чуждый, во всяком случае не веривший в какую-то особую миссию России».

Адамович не соглашается как с классиком, так и со своим непосредственным работодателем. Пытаясь нащупать срединный путь, он все же склоняется к мысли о правоте Федора Михайловича:

«Даже скептически относясь к предсказанию Достоевского о финальных гармонических аккордах истории, которые, будто бы, должны прозвучать в России в соответствии с пророческим и символическим явлением Пушкина, надо, мне кажется, признать, что что-то таинственное в Пушкине действительно есть, при всей его видимой ясности. Может быть, даже не столько в нем самом, сколько в судьбе, в нашем отношении к нему, в месте его в истории России. Все-таки свести его по примеру Милюкова к тому, что он писал превосходные стихи и дал прекрасные картины русской жизни, нельзя, – и не потому нельзя, что это умаляет его, а потому, что делая это, мы насилуем сами себя».

Пушкин выходит за рамки литературы, оставаясь ее вершиной. Он субъект и творец русской истории, наряду с великими князьями, царями, императорами. Но в отличие от последних, он не предмет дискуссий. Можно ломать копья по поводу Ивана Грозного и его роли в истории нашего отечества – отрицательной или позитивной. Славянофилы и западники двести лет тому назад, взвешивая на весах истории деяния Петра I, так и не смогли установить баланс «добра» и «зла». Споры эти не закончились и сегодня.

«Но у Пушкина особое положение и к нему особое, единственное отношение. Как первую любовь, Россия не может его никогда забыть, сказал Тютчев. Совершенно верно. То, что у нас возник “пушкинизм” – огромная наука при отсутствии толстойизма, гоголизма, лермонтизма, не случайно. То, что каждая вновь обнаруженная строка Пушкина, каждое новое сведение о его жизни и смерти – вроде недавно найденных в Нижнем Тагиле писем Карамзиных – вызывает не просто литературный интерес, а подлинное волнение, не случайно. Пушкин дорог России как-то совсем особо, и здесь, в этом, действительно есть что-то такое, над чем стоит задуматься».

Адамович пытается найти ключи к Пушкину. Он перебирает известные и избитые слова и определения: «гармония», «всеотзывчивость». Все правильно, но слишком затерто для нашего сознания. И Адамович заключает:

«Мы, может быть, не отдаем себе отчета в этом, но я думаю, в конце концов любим его за оправдание культуры и творчества, не только получить защиту, но именно достигнуть оправдания, за спокойствие, которое он вносит в душу, пусть индивидуальную и несчастную – это дело личное и второстепенное – за то, что с Пушкиным можно жить и что-то делать в жизни, а не биться головой о стену или как рыба на песке, задыхаться».

Здесь можно остановить цитирование, так как, на мой взгляд, Адамович добрался до сути того, кем являлся Пушкин для русской эмиграции. Думаю, что не случайно в 1957 году Адамович говорит о «задыхании» и «песке». Как раз в те дни на побережье Французской Ривьеры медленно и неотвратимо, задыхаясь от жары, умирал его «заклятый друг». Иванов, который также спасался Пушкиным.

При всей своей болтливости Адамович отличался скрытностью в том, что касалось самых важных вещей. Одно из «белых пятен» – история ссоры и окончательного примирения с Ивановым. Сплетни и пересуды сопровождали их дружбу с петроградских дней и ночей, но все смягчалось пониманием несовершенства собственной природы, невозможностью отказаться от общей памяти. Настоящий разрыв произошел во второй половине тридцатых. К этому времени русская эмиграция наконец получила то, чего она так долго ждала. Правда, короткий триумф обернулся началом упадка, из которого выхода не оказалось.

Глава 7

Петербургская малютка, или Литературный комсомолец

Возвращаемся к злополучной рецензии Иванова на XXXIII номер «Современных записок». Она уникальна тем, что критик оскорбил не только молодого писателя – западника и либерала Набокова, – но и такого известного автора, как Иван Шмелев, взгляды которого можно назвать национально-монархическими:

«“История любовная” И. С. Шмелева продолжается. Она длится уже четвертую книжку, причем печатается очень большими кусками. В этой книжке, например, Шмелевым занято целых 64 страницы. Похоже на то, что редакция “Современных записок” думает заменить, отсутствующего за окончанием “Заговора”, Алданова тройными порциями Шмелева. Вряд ли, однако, найдется у “Современных записок” хоть один читатель, который был бы такой заменой польщен.

Шмелев, конечно, писатель “с заслугами”. Нельзя не признать, что в его прежних, “довоенных” еще,