Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

произведениях, нашумевшем “Человеке из ресторана” хотя бы, было “что-то”, какая-то “свежесть” или подобие ее. В “Истории любовной” нет ничего, кроме беспокойного, “вертлявого” языка, стремящегося стенографически записывать “жизнь”, и, как всякая механическая запись, – мертвого во всей своей “живости”. Содержание – любовные переживания гимназиста – ничтожно. Впрочем, “отложим суждения до окончания романа”, как говорят рецензенты».

На протяжении двух десятков лет Шмелев переписывался с Иваном Александровичем Ильиным, который в те годы жил в Германии. Их письма – крайне любопытное, хотя и нелегкое чтение. Ильин, имевший немецкие корни, был типом философа, склонного к выстраиванию рядов и таблиц. Ответственным за современную русскую литературу в соответствующую графу был вписан Шмелев. Выбор определялся не только эстетикой, но и политическими взглядами писателя. Как я уже сказал, Шмелева можно отнести к представителям национально-монархического лагеря. Другое дело, что его воззрения имели несколько размытую оптику, фокусировка которой во многом зависела от эмоционального состояния писателя. А оно было крайне нестабильным. Смена настроения во многом объяснялась постоянной болью после гибели единственного сына Сергея, расстрелянного красными в 1920 году в Крыму. Трагедия подтолкнула к написанию жуткой во всех смыслах автобиографической повести «Солнце мертвых», журнальный вариант которой был опубликован в 1923–1924 годах в журнале «Окна». Книга получила широкую известность не только в эмигрантской среде. Ее перевели на тринадцать языков. К Шмелеву пришло то, что можно безо всяких скидок назвать международной известностью. Ему пишут письма нобелевские лауреаты Киплинг, Генрих Гауптман, Ромен Роллан, Сельма Лагерлёф. Последняя отозвалась о «Солнце мертвых» в превосходной степени:

«Вы создали великий шедевр… но, восхищаясь силой Вашего искусства изображения, одновременно удручена тем, что в нашей Европе и в нашем времени все это могло происходить».

Признание еще сильнее разбалансировало писателя. Он почувствовал, что имеет право на исключительность, ощущал себя «медиумом», с помощью которого погибшая страна может говорить с еще живыми. Изменился его статус в писательском сообществе. Если в дореволюционной России он являлся автором лишь одной громкой публикации – повести «Человек из ресторана», – интерес к которой все же не сделал его писателем первого ряда, то эмиграция качественно изменила статус. Вместе с Буниным и Зайцевым Шмелев несколько поспешно был произведен в классики.

Письменное общение с Ильиным, превратившееся в акт постоянного проговаривания, поражает скачками настроения, резкими переходами от одной темы к другой, затемненностью смысла. Следует признать: Ильин относился к своему другу с пониманием, старался его поддерживать и находить для него слова утешения в момент очередного кризиса, который драматически совпадал у Шмелева с моментом написания очередного письма Ивану Александровичу. Но была в переписке и доля практического расчета. Дело в том, что с 1927 года Ильин выпускал собственный журнал, который носил несколько странное для консервативно настроенного главного редактора название – «Русский колокол». Связь со знаменитым герценовским журналом очевидна. А как мы помним:

«Декабристы разбудили Герцена. Герцен развернул революционную агитацию.

Ее подхватили, расширили, укрепили, закалили революционеры-разночинцы, начиная с Чернышевского и кончая героями “Народной воли”. Шире стал круг борцов, ближе их связь с народом».

Думаю, в каком-то смысле Ильин принимал ленинские слова в качестве руководства к действию. У «Русского колокола» имелся подзаголовок: «журнал волевой идеи». Отмечу перекличку названия журнала Ильина с эсеровской газетой «Воля России». Эсеры отметали пустопорожние разговоры и были нацелены на реальные дела, суть которых сводилась к борьбе с большевизмом. Профессор Ильин искренне считал, что его издание в отличие от других эмигрантских газет и журналов – не очередная гавань для бессмысленных проектов. В конце первого номера «Русского колокола» им был размещен любопытный документ: инструкция «Как хранить тайну» за авторством «Старого политика». Первый пункт носит экзистенциальный характер:

«Если у тебя есть тайна и тебе надо сохранить ее, то пойми прежде всего, что сохранить ее можешь только ты сам; другому придется ее хранить уже тогда, когда ты ему ее выдашь. Не надейся на других. Если ты сам не удержал свою тайну, как можешь ты требовать молчания от другого?»

Понятно, что «тайна» призвана наделить соратников (а ими непременно станут читатели журнала) особым статусом. И здесь неважно содержание самой тайны. Она может носить самый сокровенный, сакральный характер, вплоть до того, кто скрывается под именем «Старый политик». Складывается ощущение, что Иван Александрович изобрел для себя еще один псевдоним.

Примечателен третий пункт:

«Поэтому, если у тебя есть тайна, то не имей таинственного или важного вида; не шепчись по углам; не роняй многозначительных намеков; не рассказывай о своих знакомствах; не сообщай сенсационных новостей. Будь прост, естественен, скромен».

Увы, переписка Ильина и Шмелева – яркое свидетельство пренебрежения, по крайней мере, первым и третьим пунктом.

Как я уже сказал, Ильин хотел привлечь друга к изданию, которое остро нуждалось в авторах. Он пытался соблазнить писателя гонорарной ставкой в 16 долларов за лист. В пересчете на франки это составляло примерно 320 франков. Как мы помним, в «Современных записках» Шмелеву платили 400 франков за лист, проводя его по разряду «классика». С другой стороны, нужно отметить: в «Русском колоколе» Ильин ждал от Шмелева «волевую публицистику». А те же «Современные записки» оплачивали нон-фикшн по ставке 200 франков. Поэтому нужно признать: Иван Александрович предложил другу неплохие условия.

Из двенадцати материалов первого номера шесть принадлежат самому Ильину. Авторство еще двух текстов заретушировано псевдонимами, за которыми также мог скрываться издатель. Все это придавало «Русскому колоколу» черты самиздата. Ильин всячески «подтягивал» к журналу Шмелева. В первом номере «Русского колокола» помещена статья писателя с гамлетовским названием «Как нам быть?». В ней много слов с заглавной буквы, разрядкой выделены целые абзацы. Шмелев недолго искал тему для выступления, предмет подсказало само время. Писатель публично бичует отечественную безнациональную интеллигенцию:

«Величайшей ошибкой было, что наша интеллигенция, за редкими исключениями, не дерзала критиковать все то, что прельщало ее “идеей”, казалось новым: – жила импульсами. Она прислушивалась к “философам”, принимая “процесс” за истину, и крики часа сего – за вечное. Вдохновенно-страстно бежала она по крику и горячо возмущалась, что правители не внимают “мудрецам”».

Я специально выбрал этот кусок из Шмелева. Возвращаемся к критике «Истории любовной». Понятно, что рецензия Иванова сказалась на состоянии писателя самым негативным образом. Из письма Шмелева философу от 17 декабря 1927 года – через два дня после публикации в «Последних новостях» текста Иванова:

«Там меня обливают помоями или молчат. Все мною написанное какая-то “галка” свела к нулю. Вот почитайте, наприм., посл. выпад “галки” прилагаю, а Вы будете писать мне, верните. Что это??! Сознательная, наглая ложь, ибо должен же этот галчонок знать, что я писал. Я