Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

«Н. Гумилев был первым представителем наступающего периода зрелости для русской поэзии. Ни в ком из наших современных поэтов не явственна так кровная связь с Пушкиным и, через него, с классицизмом, до сих пор лишь мечтавшимся нам в прекрасном, но отдаленном будущем. Поэзия Н. Гумилева есть твердый и решительный шаг по этому новому для русской поэзии пути – и если среди наших современников и были поэты более пленительные, чем он, – все же Н. Гумилев считается самою значительною фигурой в русской поэзии первой четверти XX века, потому что он не только дал нам образцы непревзойденного мастерства, но и указал русской поэзии ее судьбу и ее пути».

Подобное написано в сентябре 1922 года, когда Иванов буквально сидит на чемоданах, ожидая возможности выехать за границу. Не менее дерзко звучат его слова из предисловия к сборнику критики:

«Отрицать значение Н. Гумилева для Русской Поэзии – значит не понимать ее и не любить. Его фигура, справедливо названная Г. В. Адамовичем в отзыве об его предпоследней книге “героической фигурой среди глубокого и жалкого помрачнения поэтического и обще- художественного сознания в наши дни”, действительно является одной из центральных и определеннейших фигур современной русской поэзии».

Как видно из последней цитаты, друзья и соратники погибшего поэта пытались утвердить его имя в сознании современников.

Когда, в предсмертной нежности слабея,

Как стон плывущей головы,

Умолкнет голос бедного Орфея

На голубых волнах Невы,

Когда, открывшись италийским далям,

Все небо станет голубеть,

И девять Муз под траурным вуалем

Придут на набережной петь,

Там, за рекой, пройдя свою дорогу

И робко стоя у ворот,

Там, на суде, – что я отвечу Богу,

Когда настанет мой черед?

Стихотворение помечено 1919 годом. Но настроение виршей как нельзя точно передает состояние Адамовича перед отъездом в Германию. В эмиграции произошел его психологический кризис. Обычно слово «надлом» обозначает утрату былой цельности: личность теряет привычные для себя ориентиры и естественный тип поведения. Нечто похожее произошло с Куприным. Случай Адамовича – редчайший обратный пример. По всем признакам, Адамович был обречен на естественное прозябание на задворках эмигрантского мира. Поэт не первого ряда, он не мог рассчитывать на внимание публики или на помощь со стороны немногочисленных меценатов. Предположу, что мощным стимулом преображения выступил тот факт, что в эмиграции Адамович очутился чуть позже своего друга. Георгий Иванов покидает Петроград 26 сентября 1922 года. Адамович уезжает в начале 1923 года. У Иванова вновь более выгодная позиция. Он ближайший друг уже легендарного Гумилева, к нему перешло звание главы Цеха поэтов. В 1923 году Иванов издает две книги: «Вереск» и «Сады». Да, они во многом повторяли предыдущие одноименные книги 1916 и 1921 годов. В то же время «переиздания» позволили как бы заново представить стихи, «закрытые» от публики мировой и гражданской войнами. Перезапуск книг вызвал определенный интерес. Рецензент в эсеровских «Днях» после всех оговорок и замечаний завершает текст словами одобрения:

«Стихи его можно упрекнуть в большой статичности и безжизненности; но в наше время, когда поэты, для достижения динамизма и напряженности, готовы сломить не только метр, но и ритм стиха, когда для усиления впечатления они вместо образов дают метафоры, а для новизны и оригинальности вместо чистой рифмы приблизительную, хочется многое простить Иванову и приветствовать его за то упорство, с которым борется он за чистоту, строгость и простоту стиха».

Иванов удачно женился на Ирине Одоевцевой, отец которой обеспечил небогатую, но безбедную жизнь литературной семьи. Однако выигрышность позиции Иванова только формальная. Он не обладал лидерскими способностями, которые позволили бы перезапустить Цех поэтов и занять там место Гумилева. В эмиграции Иванов надолго замолкает как поэт. В определенной ситуации два-три года равнялись десятилетиям. Его отношения с Одоевцевой в те годы не были безоблачными. Напомню, что в эмиграцию они отправились раздельно. И это было связано не с конспиративными моментами. Еще в Петрограде что-то разладилось в молодой семье. Малоизвестный факт: осенью 1922 года Иванов пытался наладить отношения со своей первой женой – Габриэль Тернизьен-Ивановой. Габриэль уехала во Францию еще в 1918 году вместе с дочерью Еленой. Но даже совместный ребенок не помог возобновить отношений. Ситуация усугублялась сложным финансовым положением. Злоязычный Куприн в ноябре того же 1922 года в письме Лазаревскому, рассказывая о собственных денежных проблемах, попутно отмечает:

«Приехал сюда поэт Георгий Иванов (из Петрограда), поражен и сердит, что никто не берется устроить ему вечер в частном доме “хотя бы” на 5–6 тысяч сбора. “Тогда я уеду в Бретань, чтобы там окончить большую поэму”. Я говорил ему, что Фонд, расщедрясь, даст, пожалуй, две сотенных, и то с натугой. “Я никогда не прибегал к милостыне” Прибегнет».

Иванов прибегнул к другому способу. Он вернулся к Одоевцевой, обеспечив минимум своих потребностей за счет рижской недвижимости семьи Гейнике. Это не было милостыней в прямом смысле слова, но и назвать ситуацию приемлемой для самолюбия также нельзя.

На мой взгляд, его молчание как поэта было честным и правильным. Он не находил слов для того, чтобы выразить новый опыт. Всю сложность жизни друга Адамович прекрасно понимал. Из письма Владимира Злобина – секретаря четы Мережковских – Зинаиде Гиппиус от 14 мая 1936 года:

«Я почти никого не вижу, даже Георгия Иванова, который неизвестно в чем погряз. Вчера, впрочем, мы с ним были на погорельцах, а потом он пришел ко мне пить чай. Он замечательный человек, но никакой каши с ним не сваришь. Только теперь я понял слова о нем Адамовича – “все струны в душе оборваны”».

Много лет спустя, летом 1960 года в разговоре с Юрием Иваском Адамович сказал:

«Г. Иванов ждал: что-то блеснет в жизни и все оправдает».

В эмиграции с Ивановым очень быстро произошла метаморфоза. В голодную зиму 1921 года в петроградском Доме Искусств Иванов с помощью барабанной дроби и лихого свиста «оживил» лекцию Пяста. Тяга к публичности сочеталась у него с желанием стать частью некоего литературного сообщества, объединения, школы. И здесь на первый план выходили не эстетика, и даже не холодный расчет на успех в рядах модного направления. Молодому Георгию Иванову просто очень нравились «движуха», чувство сопричастности. Из воспоминаний Константина Олимпова – недолгого соратника Иванова по эгофутуристическому периоду:

«13 января 1912 г. написана теория Вселенского футуризма и основана Академия Эгопоэзии. Писали