Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

«Это, конечно, абсолютно неверно. У Иванова – своя тема, свой звук, свое мастерство, даже тогда, когда он сознательно заимствует блоковские сюжеты и словарь. Но чем-то он связан с уходящей эпохой кровно, и этих уз порвать не хочет. В этом смысле – и только в этом – Иванов все-таки эпигон (слово, которому напрасно придают обычно пренебрежительный оттенок). В этом нет ничего плохого, как в факте продолжения или заканчивания прошлого. Иногда такое заканчивание требует даже большей глубины, чем начало нового. Беда лишь в том, что “заканчивает” Иванов послесимволическое декадентство, в чем-то враждебное всякой поэзии, и в частности ивановской».

Оставим за пределами то, как в интерпретации автора Иванов мешает самому Иванову. Куда интереснее сравнение Иванова не с Блоком или туманными послесимволическими декадентами, а с поэтами одного с ним временного ряда:

«Все-таки даже ранние стихи Иванова в большинстве случаев очень хороши, а за переиздание прекрасных “Роз” – без сомнения лучшей русской книги стихов за многие годы – мы должны быть Иванову искренне благодарны. Кроме того, собрание избранных стихов его дает нам возможность шире и серьезнее взглянуть на поэзию Иванова в целом. Право, Иванов слишком значительный поэт, чтобы стоило долго останавливаться на отдельных промахах, допущенных им в “Отплытии”. Не только значительный, но скорее всего – первый русский современный поэт. Оговоримся: мы не делаем сейчас никаких сравнений с представителями старшего поколения, сыгравшими порою в русской поэзии незаменимую роль: но к современности они полностью принадлежать не могут. Не будем также делать прогнозов насчет поэтов “эмигрантского” поколения (и соответствующего советского – хотя о какой советской поэзии может быть речь?). Пока что, во всяком случае, между стихами любого из них и ивановскими – пропасть неизмеримая. Остаются сверстники Иванова (или поэты немногим старше его). Из них одну лишь Ахматову надо поставить выше Иванова – но ведь она, как поэт, давно замолчала и тоже до некоторой степени принадлежит истории. Другие же поэты “среднего” поколения, под известным углом зрения, могут иметь перед Ивановым значительные преимущества, но у них нет той органичности, того удивительного единения, которые присущи Иванову в высшей степени. Кто станет спорить, что у Осипа Мандельштама, или у Ходасевича, или у Пастернака имеются отдельные стихотворения (иногда отдельные строки), уходящие вглубь так далеко, как Иванов и не пробовал. Но у Осипа Мандельштама все ограничивается такими порывами; Пастернак, написавший стихи изумительные, слишком часто разбалтывает и расплескивает свое дарование в формальных поисках, не таких уже новых и значительных; куда более органический Ходасевич все же страдает какой-то раздвоенностью, не дающей ему возможности говорить полным голосом: не эта ли трещина, очень трагическая, но им не преодоленная, привела его к окончательному стихотворному молчанию. Иванов же именно и прежде всего целостен и органичен – и даже гармоничен».

Набоков в письме жене от 27 января 1937 года (когда рана должна уже затянуться) сообщает:

«В понедельник вечером было собрание христиан и поэтов у Ильюши. Был и Георг. Иван., шепелявый господинчик, похожий лицом и на удода, и на Бориса Бродского. Я избежал рукопожатья».

Несколько слов о портрете Иванова в исполнении Набокова. Я потратил некоторое время на рассматривание удодов (картинки, фото). Птица интересная, яркая, но сходства ее с поэтом я не обнаружил. Может быть, автор письма и был недурным энтомологом, однако с орнитологией он явно не дружил. Птичий хохолок в виде короны невозможно обнаружить на голове Иванова, предпочитавшего ровные проборы. Единственный раз Георгий Владимирович упоминает о короне в одном своем стихотворении:

Мне весна ничего не сказала —

Не могла. Может быть – не нашлась.

Только в мутном пролете вокзала

Мимолетная люстра зажглась.

Только кто-то кому-то с перрона

Поклонился в ночной синеве,

Только слабо блеснула корона

На несчастной моей голове.

Десятилетия спустя уже всемирно известный автор «Защиты Лужина» в письмах неоднократно пытается вспомнить причины неожиданно развернувшейся литературной войны:

«Единственным поводом к этой атаке было следующее. Мадам Одоевцева послала мне свою книгу (не помню, как называлась – “Крылатая любовь”? “Крыло любви”? “Любовь крыла”?) с надписью: “Спасибо за «Король, дама, валет»” (то есть спасибо, дескать, за то, что я написал “Короля, даму, валета” – ничего ей, конечно, я не присылал). Этот роман я разбранил в “Руле”. Этот разнос повлек за собой месть Иванова. Voila tout».

Поправим классика. Война была начата самим Георгием Ивановым, и связана она с поэтическими опытами Набокова. В «Последних новостях» за 15 декабря 1927 года напечатан обзор Иванова на XXXIII номер «Современных записок». Внимание критика привлекла «Университетская поэма» Набокова:

«Такими вялыми ямбами, лишенными всякого чувства стиха, на потеху одноклассников, описываются в гимназиях экзамены и учителя. Делается это, нормально, не позже пятого класса. Сирин несколько опоздал – он написал свою поэму в Оксфорде».

Запомни, читатель, эту характеристику набоковской поэмы от Георгия Владимировича. Мы к ней еще вернемся…

Глава 6

История одной дружбы

Пришло время поговорить о драматической истории дружбы-вражды Георгия Иванова с Адамовичем. В истории литературы сочетание «дружба-вражда» – традиционное понятие. Интересную зарисовку о характере молодого Адамовича оставила в своих мемуарах Ирина Одоевцева. Напомню, что осенью 1921 года Адамович пригласил молодоженов в квартиру своей тетки на Почтамтской улице. Квартира состояла из трех больших комнат. Адамович занимал спальню, отдав друзьям кабинет. Много времени Одоевцева, Иванов и Адамович проводят вместе. Писательница отмечает «роковые черты» в характере друга. С одной стороны, он страдал лудоманией:

«Мне кажется необходимым подчеркнуть одну его мало кому известную черту: его стихийную – не нахожу другого слова – страстность, его огненный темперамент, так плохо, казалось бы, вязавшийся с его внешностью, с его благовоспитанной сдержанностью, с его петербургской изысканной подтянутостью. Этот безудержный темперамент заставлял его терять голову и совершать неразумные поступки; он проявлялся и в его картежной страсти. Адамович был безрассудно и неудержимо азартен. Он начал играть уже в Петербурге, в 1921 году, в только что открывшихся клубах. Ему чрезвычайно не везло. Он постоянно проигрывался в пух и прах».

К этому прибавляется склонность к депрессии, органично соединяющаяся с ленью:

«Георгий Иванов шутя говорил, что Адамович феноменально, гениально, нечеловечески скучает, и это заменяет ему вдохновение. Сам Адамович признавался в стихах: “Но так скучать, как я теперь скучаю, Бог милосердный людям не велел”. Впрочем, эти приступы скуки не мешали ему быть почти