Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

и никакой существенной материальной помощи не оказывал. Последующие письма Влади были совершенным бредом, с обвинением меня в чем угодно, с советами, как мне надо жить, с кем дружить и т. д.

Наконец я категорически спросила его письмом, вернется ли он в Петроград, мотивируя этот вопрос бытовой причиной – сроком пайка Дома ученых. Берберова в то время уже уехала из Петрограда. В ответ на мое письмо получила телеграмму: “Вернусь четверг или пятницу”.

Мы жили на углу Невского и Мойки, и из нашего окна был виден почти весь Невский. Я простояла оба утра четверга и пятницы у окна, надеясь увидать Владю едущим на извозчике с вокзала. В пятницу за этим занятием меня застала Надя Павлович и сказала мне: “Ты напрасно ждешь, он не приедет”. Я ей на это показала телеграмму, но она повторяла: “Он не приедет”.

Она была права. Через два дня я получила письмо, написанное с дороги за границу. Он выехал из Москвы в среду».

В отличие от вызывающего недоумение и какую-то неловкость романа Ходасевича с Берберовой, отношения Георгия Иванова с Ириной Одоевцевой рождают совсем иные чувства. Одоевцева была любимой ученицей Гумилева. Валерий Шубинский – автор биографии Гумилева – скептически относится к Ирине Владимировне, называя ее «недалекой женщиной». Но и он вынужден признать факт:

«Гейнике-Одоевцева стала не просто ученицей Гумилева, а одним из близких к нему в последние три года его жизни людей. Ее воспоминания об учителе – самые подробные… и, наверное, самые достоверные. Мы уже упоминали о “стенографической памяти”, которую она себе приписывала. Что касается разговоров Гумилева, то, похоже, что Одоевцева и впрямь все запомнила точно».

При этом Одоевцева не находилась «в отношениях» с Гумилевым. Оригинально это доказывает вышецитируемый биограф Николая Степановича:

«Мог (уже в 1920 году) пригласить на “Пантагрюэлево пиршество” в подпольную частную столовую – и с завидным аппетитом есть свиную отбивную и блинчики с вареньем при голодной, но из странной щепетильности отказавшейся от угощения барышне. С любовницами так себя не ведут. Разве что уж с очень давними…»

Гумилев удачно продвигал и рекламировал ученицу, которая неожиданно нашла себя в достаточно архаическом поэтическом жанре. В конце 1919 года Одоевцева пишет «Балладу о толченом стекле», которую впоследствии нечасто читала на поэтических вечерах, предпочитая работать в привычном жанре.

Не лишенный нормального тщеславия, Гумилев считал, что Одоевцева – прекрасная реклама его педагогических способностей. Всем он представляет ее как: «Одоевцева – моя ученица». Насмешливый Корней Чуковский даже предложил повесить на спину Ирине плакат: «Ученица Гумилева». Не самый плохой рекламный ход и по нынешним временам. Первое публичное чтение «Баллады…» состоялось 30 апреля 1920 года на квартире Гумилева. Поэт устраивал прием в честь приехавшего из Москвы Андрея Белого. Перед мэтром выступали Оцуп, Рождественский и Одоевцева. С опозданием, когда все уже сели пить чай, пришел Георгий Иванов. Одоевцева до того видела его мельком. Гумилев за столом предложил Одоевцевой прочитать еще что-нибудь. Она выбрала «Балладу…»:

Солдат пришел к себе домой —

Считает барыши:

«Ну, будем сыты мы с тобой —

И мы, и малыши.

Семь тысяч. Целый капитал.

Мне здорово везло:

Сегодня в соль я подмешал

Толченое стекло».

Жена вскричала: «Боже мой!

Убийца ты и зверь!

Ведь это хуже, чем разбой,

Они умрут теперь».

Солдат в ответ: «Мы все умрем,

Я зла им не хочу —

Сходи-ка в церковь вечерком,

Поставь за них свечу».

Поел и в чайную пошел,

Что прежде звали «Рай»,

О коммунизме речь повел

И пил советский чай…

Самое большое впечатление баллада произвела на опоздавшего гостя. Одоевцева пишет:

«Гумилев продолжает все так же благодушно-снисходительно улыбаться и я решаюсь взглянуть на Георгия Иванова.

Он тоже слушает. Но совсем иначе. Без снисходительной улыбки. Он смотрит на меня во все глаза с острыми, колючим любопытством. – Наверно, хочет разглядеть и запомнить “ученицу Гумилева” во всех подробностях. И завтра же начнет высмеивать мой бант, мои веснушки, мою картавость и, главное, мою злосчастную балладу. Зачем только Гумилев заставил меня читать ее? Ведь он сам предупреждал меня: – Бойтесь попасть на зубок Георгию Иванову – съест! И вот сам отдал меня на съедение ему.

Мне становится страшно. Я произношу с трудом, дрожащим голосом:

И семь ворон подняли труп

И положили в гроб…

Георгий Иванов порывисто наклоняется ко мне через стол.

– Это вы написали? Действительно вы? Вы сами?

Что за нелепый, что за издевательский вопрос?

– Конечно, я. И, конечно, сама.

– Правда, вы? – Не унимается он. – Мне, простите, не верится, глядя на вас».

«Баллада о толченом стекле» попала в такт времени и привлекла внимание не только ценителей поэзии, но самих поэтов. Угаданной Одоевцевой формой воспользовался Николай Тихонов и также добился большого успеха. Но был у молодой поэтессы особый почитатель. Из воспоминаний Николай Чуковского:

«А Георгий Иванов влюбился в нее пламенно, бурно и так, что об этом сразу узнали все. Он бегал за ней и робел перед нею, и, помню, отец мой с удивлением говорил мне, что не ожидал, что он способен так по-мальчишески робко и простодушно влюбляться в женщину. Через несколько месяцев он женился на ней».

Не вызывает сомнения, что роман Иванова с Одоевцевой активно обсуждался. Помимо Чуковских об отношениях Иванова с Одоевцевой высказал свое компетентное мнение Михаил Кузмин. Он знал Иванова еще с довоенных времен и ласково называл его в дневниках Егорушкой. 10 сентября 1921 года Иванов и Одоевцева соединяют свои судьбы. Георгий Адамович приглашает молодоженов в квартиру своей тетки на Почтамтскую, 20. Вера Семеновна Белей – родная сестра матери Адамовича – вдова директора Русского Общества электрических дорог и электрического освещения, председателя Общества костеобжигающих заводов Николая Николаевича Белея. Как известно, родственница поручила Адамовичу охранять богато обставленную квартиру до ее гипотетического возвращения из-за границы. 28 октября Кузмин посетил молодых:

«После чая пошли все-таки к Жоржикам. Затея О. Н. не удалась. Диевский не пришел, и сидел какой-то матрос Зигурд и молчал. Сплетничали. Кукольное хозяйство, игра во взрослых, но мило и Одоевцева ничего».

Михаил Алексеевич в какой-то степени «благословляет» Иванова, отпуская «Егорушку» в непростой мир гетеросексуальных отношений. Литературный beau monde отнесся к новости о женитьбе поэта, по крайней мере, со сдержанным одобрением.

Безо всяких натяжек можно сказать, что жизнь Иванова и его самого изменили два события. Любовь к Одоевцевой и расстрел Гумилева. Гибель старшего товарища показала, что вернуться к прошлому и