Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

в прошлое невозможно, а настоящее не примет тех, кто ему не подчинится и не изменится. Революция закрепляла себя сломом культуры. Стало понятно, что «отгородиться» и «отсидеться» не получится. Даже Дом искусств – это не гордый корабль, отчаливший от пылающего брега в поисках новой земли. Еще раз обращусь к воспоминаниям Николая Чуковского. Среди «Серапионовых братьев» принято выделять рано ушедшего из жизни Льва Лунца. Каверин и ряд других мемуаристов рисуют портрет юного таланта, почти гения, создававшего особую атмосферу праздника и радости. С нежностью цитирует автор «Двух капитанов» письмо умершего друга:

«Каждый из них дорог другому как писатель и как человек. В великое время, в великом городе нашли мы друг друга, – авантюристы, интеллигенты и просто люди, – как находят друг друга братья. Кровь моя говорила мне: “Вот твой брат!” И кровь твоя говорила тебе: “Вот твой брат!” И нет той силы в мире, которая разрушит единство крови, разорвет союз родных братьев».

С огромной симпатией относится к Льву Лунцу и Николай Корнеевич Чуковский. Но в отличие от несколько стилизованных, подчищенных мемуаров Каверина, его воспоминания насыщены деталями, которым не нашлось места в книгах Вениамина Александровича. Во многом это объясняется тем, что Чуковский-младший неожиданно умер во время работы над книгой. Кто знает, сохранились бы те или иные абзацы или даже страницы в период подготовки рукописи к печати. Вот показательные эпизоды из жизни Дома искусств с участием Льва Лунца и еще одного обитателя Дома:

«Я помню, как критик Валериан Чудовский, бывший соратник Гумилева по редакции “Аполлона”, расхаживал, держа правую свою руку на белой перевязи. И когда его спрашивали, не болит ли у него рука, он отвечал:

– Нет, я просто не хочу ее подавать подлецам, сотрудничающим с большевиками».

За такие вещи необходимо наказывать. Воздаяние последовало:

«Зиму с девятнадцатого на двадцатый год жил в Доме искусств и Валериан Чудовский – высокий человек в бархатной куртке, с надменно закинутой лохматой головой. Это был самый злобный контрреволюционер, какого только можно себе представить, повсюду громогласно извергавший проклятия на всех, кто работает с большевиками и работает в советских учреждениях. Молодежь, посещавшая Дом искусств, возненавидела его, и дело доходило до того, что Лева Лунц натаскивал под дверь комнаты Чудовского нечистот, чтобы тот ступил и испачкался. В начале двадцатых годов Чудовский исчез, – сбежал, по-видимому, за границу».

Переведем сказанное на «низкий, бытовой» язык. Лунц периодически обмазывал дерьмом порог комнаты «злобного контрреволюционера» – критика, теоретика стихосложения, главного библиотекаря Государственной публичной библиотеки, одного из организаторов шахматного движения в России. В семидесятые годы получило широкое хождение понятие «хунвейбин». Лев Натанович Лунц опередил время на полвека. Поправлю Николая Корнеевича: никуда Чудовский не сбежал, а «исчез» вполне исторически понятным образом. В 1925 году – первая ссылка в Нижний Тагил. Возвращение в Ленинград, работа преподавателем. В 1935 году – вторая ссылка в Уфу. В годы большого террора его засосало в самую середину смерча. Чудовского как польского шпиона расстреляли в ноябре 1937 года. Гумилев и его «соратник» получили заслуженное. Пусть и с разницей в пятнадцать лет.

Иванов с повязкой не ходил, Лунц по вечерам с ведерком его не навещал. Но судьба предупреждала поэта. В 1933 году в рижской газете «Сегодня» опубликовали очерк Иванова «С балетным меценатом в Чека». В нем он рассказывает о нескольких мартовских днях 1921 года, когда власть одновременно пыталась подавить кронштадтский мятеж и готовилась к введению НЭПа. Иванов в те дни работает над переводами для горьковской «Всемирной литературы», неплохо зарабатывает. Постепенно советский быт прорастает ростками «проклятого прошлого». Открываются подпольные кафе, парикмахерские, столовые:

«Сначала я обедал на Невском у какого-то старика еврея. Открыл этого еврея Гумилев, и, когда он впервые провел меня в эту столовую, богатство ее меня поразило. Гумилев, снисходительно улыбаясь, рекомендовал мне гуся с яблоками и хвастал интимной дружбой с хозяином, который трепал его по плечу, называя “господин Гумилев”. Но человек ко всему привыкает и ничем не удовлетворяется. Месяца через два я в свою очередь свел Гумилева недалеко на Николаевскую, к некой мадам Полин, где выбор блюд был гораздо разнообразней и подавали не в патриархальной спальне с огромными пуховиками и портретом кантора Сироты, а в кокетливой столовой с искусственными пальмочками, на кузнецовском фаянсе и накладном серебре».

Поэт поднимается по лестнице: к теплу, комфорту, еде, ощущению полузабытой жизни. Он подносит руку к дверному звонку:

«Занес, но не дернул. Рука моя, неожиданно для меня самого, точно одеревенела в воздухе. Приятное настроение, с которым я шел обедать, вдруг улетучилось, легкость, с которой я взбежал по лестнице, – пропала. Чувство гнета, тяжести, беспокойства распространялось от этой аккуратно полированной двери. Еще секунда, и я, круто повернувшись, сбежал бы вниз, махнув рукой на завтрак. Я не позвонил и не постучал. Под ногами был хотя и облезлый, но все же ковер, так что шаги мои вряд ли были слышны в квартире. Явления такого рода, должно быть, имеют научное название и объяснение. Мозговой телеграф? Телепатия? Я не знаю. Не сродство душ, во всяком случае.

Я почувствовал нечто за дверьми гостеприимной Полины. Это “нечто” в свою очередь почувствовало меня.

Дверь распахнулась. Солдат в чекистской форме оглядел меня с ног до головы почти дружелюбно и посторонился.

– Заходите, заходите, гражданин, – сказал он мягко.

Есть приглашения, от которых не отказываются».

Иванов присоединяется к таким же любителям конспиративной жизни. Арестованных конвоируют на Гороховую, 2, где находилась Всероссийская Чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем. Иванов блестяще описывает компанию, в которой он очутился:

«Со мной в паре шагал толстый румяный спекулянт, завсегдатай столовой. Его бобровая шуба, наивно замаскированная пролетарской кепкой, выглядела трогательно и беззащитно. Обычно разговорчивый до надоедливости, он молчал. Я не вызывал его на разговор: я знал секрет его внезапной молчаливости. Он боялся проглотить крупный бриллиант, спрятанный во время обыска за щеку».

Противоположность молчаливому румяному человеку – бывший меценат и поклонник балета, предложивший поэту отрешиться от тягостных тюремных дум:

«Кто-то берет меня за руку. Это шагавший в паре с бабой-спекулянткой бывший меценат и балетоман.

– Не спится? – спрашивает он. – Представьте, и мне тоже. – И, довольный этой остротой, показывает свои золотые зубы. – Ну, так давайте проводить время, как культурные люди, попавшие к краснокожим. Давайте говорить о литературе. Например, скажите, Ахматова хорошая поэтесса?

– Плохая, – отвечаю я. – Никуда не годная. Она пишет, что не променяла бы большевистскую Россию ни на что в мире.

Меценат улыбается.

– Ну так она, видите, еще здесь не сидела. Посидит – переменит мнение. Но рифмы у