Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

Здесь Гумилев не совсем последователен. Как в одной оценке соединяются «отсутствие технического опыта» с наличием «хорошей школы» – трудно понять. Все очень похоже на прием: «с одной стороны», «с другой стороны». Что-то определенное Гумилев говорит в финале рецензии:

«Этот звук дребезжащей струны – лучшее, что есть в стихах Адамовича, и самое самостоятельное».

И тут же следует сентенция, которая вряд ли обрадовала молодого поэта:

«О последнем я упомянул потому, что в книге порой встречаешь перепевы строчек Ахматовой, а для одного стихотворения пришлось даже взять эпиграф из “Баллады” Иннокентия Анненского, настолько они совпадают по образам».

О том, что струна поэзии Адамовича «дребезжала» не всегда самостоятельно, замечали и говорили многие. И гораздо откровеннее. В дневнике Рюрика Ивнева мы читаем запись от 15 сентября 1917 года:

«Адамовический стих, если “возвратить по принадлежности украденного” “Ваню, Ваню” (Мею или Полонскому?), выйдет все-таки не скверным. У него все же есть “вздох” (хоть и “игрушечный”)».

Как видим, претензии совпадают, как и похвала. Показательно, что в цитируемой рецензии Гумилева, напечатанной в № 1 «Аполлона» за 1916 год, есть отклик и на ивановский сборник «Вереск». Он идет сразу после разбора «Облака». Нужно сказать, что вождь акмеизма не щадит любимого ученика. Гумилев произносит слова, которые можно понимать как приговор:

«У “Вереска” есть объединяющая его задача – желание воспринимать и изображать мир как смену зрительных образов. И стремление к красивости неизбежно приводит поэта к ретроспективизму и описанию произведений искусства. Читая его, мы точно находимся в антикварной лавке».

Как настоящий педагог, Гумилев указывает и на то, за что можно похвалить:

«Стихи Георгия Иванова пленяют своей теплой вещностью и безусловным с первого взгляда, хотя и ограниченным бытием».

Проблема лишь в том, что «теплая вещность» уже пленяла читателей и Гумилева ранее. Вот его отзыв о «Горнице», вышедшей в 1914 году перед самым началом войны:

«Автор “Горницы” Георгий Иванов дорос до самоопределения. Подобно Ахматовой, он не выдумывал самого себя, но психология фланера, охотно останавливающегося и перед пестро размалеванной афишей, и перед негром в хламиде красной, перед гравюрой и перед ощущением, готового слиться с каждым встречным ритмом, слиться на минуту без всякого удовольствия или любопытства – эта психология объединяет его стихи. Он не мыслит образами, я очень боюсь, что он никак не мыслит. Но ему хочется говорить о том, что он видит, и ему нравится самое искусство речи. Вот почему его ассонансы звучат, как рифмы, свободные размеры, как размеры строго метрические. Мир для него распадается на ряд эпизодов, ясных, резко очерченных, и если порою сложных, то лишь в Понсон дю Терайлевском духе. Китайские драконы над Невой душат случайного прохожего, горбун, муж шансонетной певицы, убивает из ревности негра, у уличного подростка скрыт за голенищем финский нож… Конечно, во всем этом много наивного романтизма, но есть и инстинкт созерцателя, желающего от жизни прежде всего зрелища».

О финском ноже через несколько лет хорошо напишет Есенин, отказавшись от китайских драконов и негров. Созерцательность, некоторая омертвелость пера Иванова тревожит Гумилева. Завершает отзыв на «Вереск» недвусмысленное предупреждение:

«Мне хотелось бы закончить этот краткий очерк вопросом, для того чтобы поэт ответил мне на него своей следующей книгой. Это не предсказание. У меня нет оснований судить, захочет ли и сможет ли Георгий Иванов серьезно задуматься о том, быть или не быть ему поэтом, то есть всегда идущим вперед».

В чем-то Гумилев предвидит будущее. Через много лет в советской критике возникает штамп: «автор остановился в своем поэтическом развитии».

Сравнивая отзывы на Адамовича и Иванова, легко увидеть сущностную разницу. К Адамовичу отношение куда снисходительнее. Молодой автор еще «не устоялся». Он в поиске языка и темы. С ним можно и помягче. Иванов же – напротив. Слишком «устойчив». С него спрос больше, учитывая солидность библиографии молодого поэта. «Вереск» – уже четвертая книга Иванова.

Проблема Адамовича не только в относительно позднем и не слишком ярком литературном старте. Можно было пережить и свое скромное положение среди петербургских поэтов. Он дружил с Георгием Ивановым. Как ни странно, все было бы проще, если бы Иванов относился к общепризнанным «гениям». Дистанция позволила бы освободиться от тягостного ощущения, что Иванов как поэт недосягаем, но тот всегда находился в зоне прямой видимости. Адамович неизбежно соотносил, мерил свои достижения с успехами Иванова – реальными или мнимыми. Много лет спустя Георгий Викторович в беседе с Юрием Иваском так определял место Иванова в доэмигрантский период:

«Я дружил с Г. Ивановым лет тридцать пять… Он долго себя искал. Все уже в Петербурге признавали его талант, но не придавали ему значения. Это игрушечная поэзия. Фарфоровые чашки… Но всегда был у него безошибочный напев. Нет срывов, как у птицы, летящей рядом с аэропланом. Птица не упадет, как машина».

Единственное, в чем он обошел друга, – так это в быстром и спокойном признании своей инаковой природы:

«Мне всегда хотелось мальчиков, но в гимназии ничего не было. Я был студентом-первокурсником. Отозвался на объявление в “Новом Времени”. Ко мне явился эстонец, его имя Верес (т. е. Ворона)».

Появление Адамовича в литературной среде Петербурга – продолжение его дружеских контактов при посредстве «Нового времени». Вспомним пристрастное суждение о ранней поэзии Адамовича в дневнике Рюрика Ивнева. Оно имеет не только чисто эстетическое основание. Из письма Юрию Иваску от 28 декабря 1968 года:

«Вы спрашиваете, знал ли я Ивнева? Это был едва ли не первый (по времени) мой литературный друг. Я познакомился с ним по объявлению в “Нов<ом> Времени”: “Юноша, поклонник всего не банального, ищет друга”. Я ответил – и мы сразу с ним сдружились. Он был тогда эго-футуристом».

Адамович пытался отделять плотские запросы от чувств как таковых:

«Да, взаимная любовь – свинство. Я оттолкнул Рюрика Ивнева, как только почувствовал, что начинаю ему нравиться».

Рассказывая о знакомстве с Георгием Ивановым, Адамович уверяет, что тот его соблазнил. Однако эти слова вступают в конфликт с правдой. К моменту знакомства с «Жоржиком» Адамовичу уже двадцать один год – возраст достаточно серьезный для того, чтобы стать непорочным объектом соблазнения. В университет Адамович поступил в 1910 году. На первом курсе произошла его физическая инициация. Знакомство с Ивановым – октябрь 1913 года.

Цитируемые здесь воспоминания Адамовича относятся к неосуществленному проекту Юрия Иваска «Акмеизм». Работа прекратилась на предварительном этапе: анкетировании, интервью. Как раз незаконченность играет в пользу свидетельств, которые не обработаны и не причесаны, ибо всплывают