Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

постоянно в хорошем настроении и всегда очень вежливым со мной. Но скучал он не только после карточных проигрышей. Иногда, в самые, казалось бы, благополучные дни, когда я одевалась к утреннему чаю, до меня доносилось:

– Господи! Какая скука, какая тоска!

Но ведь он вчера никуда не ходил, не играл. У нас были гости. И значит, это не от проигрыша. Я выходила, притворяясь, что не слышала его вздохов и стонов. И начинала говорить о стихах. О его, о своих, о чужих – в те дни стихи были главным содержанием моей жизни. И он, понемногу втягиваясь в разговор, забывал о своей скуке.

Я удивлялась, как стихи сравнительно мало места занимали в разговорах Адамовича и Георгия Иванова, предпочитавших им “пустяки” и говоривших о поэзии легкомысленно. Я привыкла к серьезному, благоговейному отношению Гумилева к поэзии. К тому, что “служенье муз не терпит суеты”. А здесь, на Почтамтской, царствовала суета. Даже суета сует. И лень. Они целыми днями куда-то спешили, чем-то были заняты, чему-то смеялись. И ничего не делали. И это меня очень удивляло. Мне, ученице Гумилева, казалось, что поэты должны работать, что день без нового стихотворения – потерянный день. Но такие взгляды смешили их.

– Стихотворения появляются вот так – из ничего. Работать над стихами, – насмешливо уверяли они, – глупая и даже вредная затея».

В петербургских литературных кругах Адамович не пользовался известностью, не числился среди «подающих надежды». Он всегда был «около»: участвовал, присутствовал, состоял, но не составил себе внятного поэтического имени. Забавный и одновременно символический факт. В начале 1964 года Адамович вступил в переписку с Романом Гулем и Владимиром Варшавским по поводу приближающейся важной даты в его жизни. Из письма Гуля от 9 января:

«“Нов<ый> журн<ал>” хотел бы отметить Ваше семидесятилетие. <…> Но как это лучше сделать? Я советовался с Вл<адимиром> Серг<еевичем> Варшавским, и у него “блеснула” счастливая идея: прежде всего попросить Вас самого написать какие-то “итоги”, какие- то “мысли по поводу”. Мне эта мысль понравилась, и вот я прошу Вашего отзыва на нее».

14 января Адамович отвечает:

«Спасибо большое за Ваше письмо и за желание отметить прискорбный факт моего 70-летия. Находясь, насколько могу судить, в здравом уме и твердой памяти, хочу Вам сказать: не надо ничего. Я не считаю себя вправе обращать на себя общественное внимание, и, поверьте, говорю это без малейшей рисовки. Помимо того, все эти юбилеи и чествования – сплошь фальшь, “слова, слова, слова” и даже хуже, чем слова. Никому нет дела, сколько мне лет, и никому это не интересно. Одоевцева мне сказала, что уже писала Вам об этом. Но она будто бы ссылалась на то, что я предпочел бы скрыть свой возраст. Это, конечно, чепуха. Возраста не скроешь, да и не к чему его скрывать. Просто я не хочу о себе напоминать, и очень прошу Вас не делать из меня “юбиляра”: ни одним словом, ни строкой».

В этот же день юбиляр пишет и Варшавскому практически идентичный текст:

«Владимир Сергеевич, что это Вы затеяли с Гулем к моему печальному 70-летию!?! Я пишу ему par le meme courrier, и, конечно, пишу, что не надо ничего. Кроме неприятности, мне ничего бы не было, если бы даже появилась хоть одна строчка. Я не скрываю своего возраста, как думает Одоевцева, а считаю, что все это слишком суетно и глупо. Достаточно мы насмотрелись, как юбиляры сами устраивают свои чествования!

Так что пожалуйста: ничего».

Адамович прав. Суетиться не имело смысла. И связано это прежде всего с тем, что семидесятилетие нужно было праздновать в 1962 году. Родившийся в 1892 году, Адамович скорректировал метрические данные. Уже в автобиографии 1922 года фигурирует новая дата рождения. Та же Ирина Одоевцева не без основания считала, что Адамович «омолодил» себя, чтобы считаться сверстником Георгия Иванова. А из сказанного следует, что в дружбе двух Георгиев именно Адамович был ведомым. Они познакомились 13 октября 1913 года на лекции Корнея Чуковского о футуризме. За плечами девятнадцатилетнего Иванова первый сборник стихов «Отплытие на о. Цитеру» (1911 г.) с эстетским подзаголовком «Поэзы. Книга первая», отсылающая нас к творчеству Игоря Северянина. Многие обругали книгу молодого дарования. Вадим Лесовой в газете с хтоническим названием «Голос Земли» отмечает:

«Кто не перекрасил вульгарную “зореньку красную» в затейливые цвета альмандинов и аквамаринов? Все это – потертые пятаки, обычные блестки модернизма дурного тона. Все это мы тысячу раз слышали…»

Справедливо. На подражательность первой книги Иванова обращает внимание и Гумилев:

«В отношении тем Георгий Иванов всецело под влиянием М. Кузмина. Те же редкие переходы от “прекрасной ясности” и насмешливой нежности восемнадцатого века к восторженно звонким стихам-молитвам. Но, конечно, подражание уступает оригиналу и в сложности, и в силе, и в глубине».

Но в этой рецензии Николая Степановича звучат и другие слова:

«Первое, что обращает на себя внимание в книге Георгия Иванова, – это стих. Редко у начинающих поэтов он бывает таким утонченным, то стремительным и быстрым, чаще только замедленным, всегда в соответствии с темой. Поэтому каждое стихотворение при чтении дает почти физическое чувство довольства. Вчитываясь, мы находим другие крупные достоинства: безусловный вкус даже в самых смелых попытках, неожиданность тем и какая-то грациозная “глуповатость” в той мере, в какой ее требовал Пушкин. Затем развитие образов: в стихотворении “Ранняя весна” “в зелени грустит мраморный купидон”, но грустит не просто, как он грустил в десятках стихотворений других поэтов, а “о том, что у него каменная плоть”. В другом стихотворении: солнце “своим мечом – сияньем пышным – землю ударило плашмя”. Это указывает на большую сосредоточенность художественного наблюдения и заставляет верить в будущность поэта».

В устах строгого до придирчивости Гумилева сказанное – значимая, весомая оценка. 13 января 1912 года, как я уже говорил, последовало знакомство Иванова с Гумилевым. Практически сразу же Иванов получает приглашение присоединиться к Цеху поэтов. Явный успех, пусть и ограниченного литературного свойства. Адамович ничем подобным похвастаться не мог. Первая его книга «Облака» вышла только в 1916 году. Сложно назвать тот год удачным для поэтического дебюта. Как отмечает Олег Коростелев – один из самых известных исследователей Адамовича, – на сборник последовало восемь рецензий. Среди них и отклик Николая Гумилева.

«В своей первой книге “Облака” Георгий Адамович является поэтом, во многом не установившимся. Ему не хватает ни технического опыта, ни навыка угадывать, когда чувство созрело для воплощения. В книге есть и совсем незначительные стихотворения, и стихотворения, которые спасает один блестящий образ, одна удачная строфа. Однако везде чувствуется хорошая школа