Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

Нужно отметить, что Ходасевич, особо ценя свой прием с открытым ртом, следил, чтобы публика также могла оценить подобный артистический ход. Из дневника Чуковского-старшего от 22 мая 1922 года:

«Мы пришли в “Дом Иск.”. Вечер Ходасевича. Народу 42 человека – каких-то замухрышных. Ходасевич убежал на кухню: – Я не буду читать. Не желаю я читать в пустом зале. – Насилу я его уломал».

То, что рассказывает Чуковский-младший, человечески убедительно и правдиво, в отличие от сочиненных мемуаров Берберовой. Будучи тогда романтической девушкой, бросившейся в омут роковой страсти, в мемуарах она предстает пресыщенной дамой, просчитывающей все ходы и приемы примитивных ухажеров. Одоевцева настаивала на версии, что пирожные, беседы и целеустремленность Николая Степановича привели к должному результату. Читаем в «На берегах Невы»:

«Все же Гумилев был по-прежнему откровенен со мною.

Так, я узнала от него, что его роман развивается очень удачно.

– Я чувствую, что вступил в самую удачную полосу моей жизни, – говорил он. – Обыкновенно я, когда влюблен, схожу с ума, мучаюсь, терзаюсь, не сплю по ночам, а сейчас я весел и спокоен. И даже терпеливо ожидаю “заветный час свиданья”. Свидание состоится в пятницу, пятого августа, на Преображенской, пять, и, надеюсь, пройдет “на пять”».

Говорила об этом Одоевцева и много лет после написания мемуаров в беседе с журналисткой Анной Колоницкой:

«Что же эта Бербериха все врет?! Зачем она врет?! Ведь у нее был роман с Гумилевым, он мне сам сказал об этом (что, наконец, “счастливый роман со взаимностью”). Они гуляли по Петербургу ночами, и он даже попросил Жоржа (Г. Иванова) пойти на его холостяцкую квартиру на Преображенской 5 и немного там прибрать (сам он в то время жил в “Доме искусств” со своей женой Аней Энгельгарт). В пятницу у него на Преображенской намечалось свидание с Берберовой, и он собирался “причаститься любви”, так он говорил».

«Причаститься» Гумилеву было не суждено. 3 августа 1921 года его арестовали. Валерий Шубинский – создатель биографии Ходасевича, – говоря о двух не параллельных, но последовательных романах Берберовой, пишет:

«Так или иначе, любовь к Берберовой, в одном случае очень короткая, в другом – очень долгая, стала еще одной нитью, связавшей двух поэтов, Николая Гумилева и Владислава Ходасевича».

Не желая злословить, отмечу, что и Ходасевича, и Берберову эта связь не радовала даже тогда, когда их личные судьбы разошлись. Если Ходасевич «низводил» Гумилева, как критик, до уровня обычного среднего символиста, то его бывшая жена, вооружившись мемуарными ножницами подобно Атропе, пыталась перерезать «нить», разделяя судьбы двух поэтов, ставших, в общем-то, лишними в ее жизни. Нужно сказать, что к аресту Гумилева в какой-то степени Владислав Фелицианович был готов. В то время он вел переписку с прозаиком Владимиром Лидиным, в которой позволял себе «расстегнуть несколько пуговиц», не теряя при этом понимания собственной значимости. Из письма от 27 августа:

«Я уехал из П[етер]б[урга] в тот день, когда у Блока началась агония; о смерти его узнал уже здесь, из письма Белого. Знаете ли, что эта смерть никак не входит в мое чувство, никак не могу ощутить, что нет Блока, – и не могу огорчиться. Умом понимаю – и просто душит меня злоба, – а огорчения здесь не чувствую. Должно быть, почувствую в Петербурге. Знаете ли, что живых, т. е. таких, чтоб можно еще написать новое, осталось в России три стихотворца: Белый, Ахматова да – простите – я. Бальмонт, Брюсов, Сологуб, Вяч. Иванов – ни звука к себе не прибавят. Липскеровы, Г. Ивановы, Мандельштамы, Лозинские и т. д. – все это “маленькие собачки”, которые, по пословице, “до старости щенки”. Футур-спекулянты просто не в счет. Вот Вам и все. Это грустно».

Замечу, что письмо написано на следующий день после расстрела Гумилева. Вряд ли Ходасевич знал тогда об этом. Но в списке соперников или хотя бы «маленьких собачек» имя главы «Цеха поэтов» отсутствует. На фоне Г. Ивановых и Мандельштамов поэт видит себя, наверное, английским мастифом. Как известно, собаки этой породы открывают рот, когда напуганы, возбуждены или чувствуют аппетитный запах еды. В отношении Ходасевича работали все три причины.

Вообще роман Ходасевича с Берберовой поражает своей безблагодатностью. Жертва этой страсти Анна Ивановна Ходасевич – жена поэта. В то время у нее обнаружился туберкулез, и она очень удачно для Владислава Фелициановича уехала лечиться в санаторий. Из воспоминаний Анны Ходасевич:

«Через месяц я вернулась из санатория днем. Влади не было дома, но на столе стояла бутылка вина и корзиночка из-под пирожных. Когда пришел Владя, я спросила: “С кем ты пил вчера вино?” Он сказал: “С Берберовой”».

Ходасевич отправляет жене дикие письма:

«Маленький мой человечек, я очень люблю тебя навсегда, хоть ты и ничтожное существо…

Милый мой Господь да сохранит тебя – одну, потому что меня Он сейчас отдал в другие, не в Свои руки. А ты, со всей своей дрянью, все же в Его руках. Ты человечек, а я сейчас – не особенно…»

Ходасевич явно ошибался. Он во многом был именно «человечком»:

«С тех пор наша жизнь перевернулась. Владя то плакал, то кричал, то молился и просил прощения, а я тоже плакала. У него были такие истерики, что соседи рекомендовали поместить его в нервную лечебницу. Я позвала невропатолога, который признал его нервнобольным и сказал, что ему нельзя ни в чем противоречить, иначе может кончиться плохо. Временами он проклинал Берберову и смеялся над ней. Но если он не видел ее дня два-три, то кричал и плакал, и я сама отправлялась к Берберовой, чтобы привести ее к нам для его успокоения».

Эмиграция Ходасевича во многом следствие «метаний». Как всякий слабый человек, он желал совершить поступок, который бы отрезал его от возможности переиграть, вернуться. Его действия далеки от даже расплывчатых представлений о морали. Ходасевич заявляет жене, что ему нужно съездить в Москву по поводу издания «Тяжелой лиры». Он заверяет жену, что отношения с Берберовой прекращены, и отправляется в новую столицу:

«Через несколько дней я встретила Берберову на улице и обрадовалась, что Владя сказал правду. Из Москвы он писал письма, сперва деловые и более или менее спокойные, потом тон писем резко изменился – он начал уверять, что нам необходимо разойтись, и что этого даже требует его старший брат Михаил Фелицианович, и если мы не разойдемся, то он перестанет нам помогать материально. Я очень удивилась этому письму, так как одиннадцать лет Михаил Фелицианович никогда не вмешивался в нашу жизнь