Выжить в битве за Ржев. Том 7 - Августин Ангелов

Розена — его воинский жетон, на котором значился шифр военной части «Бранденбург — 800», немецкую зажигалку, немецкие сигареты и, самое главное, письма к родне, найденные во внутренних карманах убитого. И из этих писем было понятно, что звали его Константин Павлович фон Розен, что был он баронским отпрыском из эмигрантов, который добровольно отправился служить немцам, став диверсантом, чтобы мстить большевикам, которых покойный ненавидел при жизни.

— Это доказательства, — сказал Ловец, глядя в глаза Сергееву. — Диверсант был не слишком осторожным, потому таскал с собой много лишнего. Из найденного при нем следует, что служил он в полку «Бранденбург-800» и перешел в наш тыл через линию фронта для диверсионной работы. Сержант Денисов выследил его, вступил в бой и уничтожил этой ночью. Тело находится в кузове грузовика. На нем характерные татуировки. Группа крови на левой руке с внутренней стороны, выше локтя примерно на 10 сантиметров. И еще есть. Можете убедиться лично.

Сергеев внимательно рассматривал доказательства. В его глазах мелькнула досада. Он понимал, что Ловец оказался в выигрышном положении и на этот раз. Удачливый черт…

— Что в лесу убит еще один немецкий диверсант — это хорошо. Но как это доказывает связь с Объектом-12? — спросил он, стараясь сохранить невозмутимость.

— Все предметы с этого объекта возвращены. Они находятся на базе моего отряда под усиленной охраной. Ничего не пропало. И это доказывает, что сержант Денисов не предатель, а герой, — ответил Ловец. — Он вернул похищенные секретные образцы вооружения.

Сергеев сжал кулаки, но сдержался. Он понимал, что Епифанов говорит правду. Или, во всяком случае, излагает версию, очень похожую на правду. Доказательства, предъявленные им, были настоящими. Тело диверсанта с татуировками латиницей оказалось веским аргументом. И продолжать отрицать очевидное казалось бесперспективным.

— Хорошо, — сказал Сергеев, читая письма диверсанта, написанные им на безупречном немецком языке к какой-то девушке по имени Марта, проживающей в Кенигсберге. — Допустим, я поверю. Но у меня остаются вопросы. Откуда взялись эти образцы неизвестного оружия и снаряжения? Когда и кем они были доставлены? И как они оказались у майора Угрюмова?

Ловец твердо взглянул прямо в глаза Сергееву, и в голосе его звучала сталь.

— Я уже говорил вам, товарищ капитан, — ответил он. — Я не знаю, откуда они взялись. Я получил их от Угрюмова для испытаний в боевых условиях. Угрюмов не говорил мне, где он их взял. Он сказал только, что это секретная информация, лишь намекнув, что предметы добыты нелегальной разведкой. Он приказал мне соблюдать строгую секретность и выполнять свою работу. И я ее выполнил, произвел испытания в полном объеме в боях возле деревни Иваники. Потом Угрюмов эти образцы забрал. Вот и все, что я знаю. А Угрюмов скончался сегодня ночью, его уже не спросишь.

Сергеев смотрел на Ловца долго и пристально, но не мог найти слабого места. Епифанов был прав: Угрюмов умер, и его секреты умерли вместе с ним. Никто уже не мог сказать точно, откуда же взялись эти странные предметы.

— Хорошо, — сказал наконец Сергеев. — Я принимаю ваши объяснения, майор. Но это не значит, что я прекращаю расследование о происхождении этих образцов. Я буду продолжать работу. И если я найду что-то, что укажет на вашу причастность к сокрытию правды, я не остановлюсь.

Ловец кивнул, готовый уйти. Но перед этим он задал вопрос, который мучил его с того момента, как он узнал о случившемся, остановив по дороге в штаб свой грузовик у госпиталя и проводив Свету в ясли к ребенку:

— За что вы арестовали санинструктора Полину Макарову?

Сергеев ухмыльнулся, и в его ухмылке явно читалось злорадство.

— Она не прошла проверку после освобождения из плена. Это грубое нарушение. Она могла быть завербована немцами. Пока я не проверю ее, она останется под арестом.

— Проверку проводил комиссар Липшиц, — твердо сказал Ловец. — Он опрашивал свидетелей, тех, кто сидел вместе с Полиной в немецком лагере. Все они дали ей положительные характеристики. Она была освобождена по всем правилам.

— Липшиц умер, — возразил Сергеев. — И его слова теперь не проверить, как и слова Угрюмова. Мы теряем лучших людей…

Он сделал театральную паузу, напустив на себя скорбный вид, потом продолжил:

— А вы, майор, должны понимать, что я действую в рамках закона. Ничего личного.

Ловец почувствовал, как в нем закипает ярость. Он сжал кулаки, но сдержался. Он знал, что не должен давать слабину. Что должен сохранять спокойствие.

— Я требую освободить Полину, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Она невиновна. Ее арест — это ошибка.

— Я приму решение, когда все перепроверю еще раз, — ответил Сергеев. — А пока она останется под арестом.

Ловец развернулся и вышел из кабинета, не сказав больше ни слова. Он чувствовал на себе взгляд Сергеева, полный ненависти, но не обернулся. Он знал, что это была маленькая, но важная победа, хоть и не полная. Он защитил деда. Он защитил ученых. Вот только Полина оставалась в тюрьме. И он пока не решил, как ее спасти.

Глава 23

В камере Алексей Григорович сидел на нарах, склонившись над листом бумаги, который ему все-таки дали для записей. Рядом с ним лежал огрызок карандаша, и он время от времени вносил им поправки в схему прибора ночного видения, бормоча себе под нос какие-то формулы и расчеты. Его глаза, обычно живые и энергичные, сейчас были воспалены от недосыпания, но в них горел прежний интерес ученого, который не может остановиться в своих научных поисках, даже находясь в заточении. Он прокручивал в голове схемотехнику необычного устройства, которое было у него в руках до кражи, вспоминал расположение деталей и строил догадки о принципах работы отдельных элементов. И с каждым мозговым штурмом он понимал все больше и больше.

Сергей Ильин сидел напротив, прислонившись спиной к холодной стене, и задумчиво смотрел в одну точку. Его лицо было бледным, осунувшимся, но в глазах тоже теплилась искра надежды. Он думал о том, что видел в лаборатории, о тех удивительных устройствах, которые им довелось изучать всего несколько дней назад. И он представлял себе, как мог бы повторить ту самую винтовку. Илья Журбин, самый молодой из троих ученых, сидел, забившись в угол на нарах и обхватив колени руками. Он выглядел испуганным, растерянным, но тоже не сдавался. Он слушал, о чем говорят его старшие товарищи, и пытался вникнуть в их рассуждения, чтобы тоже быть полезным.

— Я понял, — сказал вдруг Ильин, отрывая взгляд от бумаги с эскизом, которая лежала у него на коленях. — Я понял,