Его Сиятельство Вовчик. Часть 6 - Тимур Машуков

и воды есть. Ну, и всякие девчачьи мелочи — я не вникал. Женская сумочка, она, знаете ли, тоже маленькая, а влезает в нее столько же, сколько в большой чемодан. И это без всякой магии.

Короткое прощание, напутственные слова, слезы мамы — она понимала, куда мы идем и что можем не вернуться. Но выхода не было.

Я превратился в Анубиса, в руках посох Аша. Четко представил себе Кара Алхет, и портал засветился.

Мой отряд активировал щиты, морды напряглись, все готовы к бою. Первой зашла Ника, держа в руке парные ножи, от которых исходила ледяная дымка.

Еще десять секунд — и весь отважный девичий отряд скрывается в портале.

Я обернулся и посмотрел на семью. Слова были не нужны, все уже сказаны. Лишь ободряюще им улыбнулся и сделал шаг.

Жар пустыни ударил в лицо и шум ветра заглушил схлопывание портала за спиной.

Девчонки рассредоточились, эротично сжимая в руках жезлы, настороженно оглядываясь по сторонам. Но смотреть пока было не на что — кругом песок, без намека на какие-либо строения.

Я пропустил эфир через алтарь Анубиса, висящий на шее — пусто. То есть, тут, если и был когда-то проход в его храм, то он уже уничтожен.

Значит, нам надо в Мемфис, который находится на западном, левом берегу Нила, на рубеже Верхнего и Нижнего Египта. Других вариантов нет. Но проблема в том, что я никогда там не бывал, а значит, и портал открыть не смогу. Но выход был и назывался он посох Шу.

Бог, что олицетворял разделение дня и ночи, земли живых и мертвых. Считалось, что воздух — это его тело, а облака — его кости. Шу поддерживал лестницу, по которой праведные души поднимались на небеса, в Царство Нетленных Звезд. Но самое главное, что он считался хоть и не явным, но союзником Анубиса, и его посох мог по воздуху перенести нас в нужное место.

Я взял его в руку, влил эфир — и под нами сразу образовалась воздушная подушка, которая потащила нас вверх. Поднявшись метров на триста, я достал магофон (на такой высоте он ловил), сверился с навигатором и дал, так сказать, тягу, окружив нас воздушным щитом, иначе бы сдуло.

Так вот и летели, молча. Все были напряжены, а я… Ну, даже и не знаю. Для меня все казалось каким-то обыденным. Встал, набил кому-нибудь морду, поел, поспал — и так по кругу.

Девчонки переживали за то, что будет, а я просто смотрел вперед и думал, что скоро увижу сестру и всех остальных. Сашу Пушкину, Аню Болконскую, этого несносного еврея Хаима Вейсмана и многих других. Я начал забывать их имена, но их лица были выжжены каленым железом в моей памяти. Все, кого я знал или не знал, я видел и помнил. Они иногда приходили ко мне во сне — просто стояли и смотрели. И тогда я просыпался весь в поту и шел тренироваться. Они не говорили, не упрекали, но от этого становилось еще хуже.

Руины Мемфиса показались внезапно — вот под нами пустыня, а вот уже полуразрушенный город. Мы спустились вниз.

Город встретил нас тишиной. Не той мертвой тишиной, когда ничего не слышно, а той, когда ты слышишь все: шелест песка, скрип собственных суставов, биение своего сердца. Это давило. В настоящей гробнице, которую я проходил один, было страшно, но там был враг — ловушки, голод, жажда. Здесь врагом было само пространство. Огромные, пустые площади, где когда-то кипела жизнь, теперь были засыпаны слоем песка по колено. Из-под него торчали обломки колонн, головы статуй с отбитыми носами, черепки глиняной посуды, на которых еще угадывались следы краски — синей и зеленой, такой яркой, что казалось, их нанесли вчера.

Кстати, тут побывали мимоходом войска персов и турок, но ничего не тронули — видать, не понравилось им место. Впрочем, мне оно тоже не нравится, но куда деваться.

Мы шли по прямой улице, которая вела к центру. По бокам громоздились остовы зданий. Некоторые стены стояли почти целые, с проемами окон, похожими на глазницы черепов. Другие рассыпались в груды битого камня, поросшие чахлым кустарником, который цеплялся за трещины.

Воздух был сухим, и в нем витал запах — не гниения, а скорее выветренной кости, известкового раствора и старого меда. Я знал этот запах. Он был в настоящем склепе, который я прошел на своих двоих. Он въелся в мою память навсегда.

— Смотрите, — шепнула Изабелла, указывая вперед.

И я увидел храм.

Он стоял в центре города, на возвышении, которое называлось, наверное, акрополем. Это была не просто постройка — это был монолит. Черный, как обсидиан, но с красноватыми прожилками, которые блестели на солнце. Две огромные статуи Анубиса сидели по бокам от входа, сложив лапы на коленях. Шакальи морды с длинными ушами смотрели на нас с высоты десяти метров. Глаза их были инкрустированы ярко-зеленым камнем — может, малахитом, может, чем-то магическим. Даже в руинах, даже под палящим солнцем, они выглядели живыми. Казалось, они следят за каждым моим шагом, оценивают, взвешивают.

Храм не был разрушен. В отличие от остального города, он стоял почти нетронутый. Только на карнизах виднелись сколы, а на ступенях — выбоины от времени. Но основной массив черного камня сохранился в целости. От него веяло холодом. Даже на таком расстоянии я чувствовал этот холод, который не имел ничего общего с погодой. Он проникал под кожу, сворачивался в груди, как живой узел.

— Красиво, — выдохнула Ника, но в ее голосе не было восхищения. Было что-то похожее на благоговейный ужас.

— Это не красота, — поправила Каома. — Это ловушка. Храм не разрушен, потому что он не дал себя разрушить. Он… живой.

— Живой или мертвый, а нам туда, — сказал я, перехватывая ремень сумки. — Я чувствую направление на главный зал. Там, скорей всего, стоит алтарь, который и укажет нам дальнейший путь.

Мы подошли ближе. Первое, что поразило меня — это звук. Чем ближе мы были к храму, тем отчетливее слышался низкий, вибрирующий гул, будто внутри работала гигантская машина. Но машины не было. Это ветер играл в продуваемых галереях, или это камень гудел сам по себе. Као побледнела, схватилась за браслеты.

— Здесь сильное поле, — прошептала она. — Я не могу читать ауру. Все смешалось.

— Не читай, — бросил я. — Смотри глазами.

Вокруг храма была вымощенная площадь. Плиты ее были покрыты странными символами