Его Сиятельство Вовчик. Часть 6 - Тимур Машуков

Там был люк. Тяжелая каменная плита, которую я заметил сразу, как только мы вошли в храм. Она лежала в полу в паре шагов от весов, почти незаметная из-за того, что ее цвет сливался с остальным полом. Но я знал, что она здесь. Я чувствовал это — холод, который тянул снизу, сквозь щели между плитами. Он был не такой, как в зале. Влажный, липкий, с привкусом железа и старой глины. Так пахнет только глубокая земля.

Я опустился на колено и провел пальцами по краю плиты. Она была шершавой, но под пальцами нащупал невидимую рукоятку — углубление в форме полумесяца. Я взялся за него, напряг спину. Камень пошевелился.

Василий тут же подскочил, сунул свой меч за спину и уперся ладонями в другой край.

— Давай, — сказал он хрипло, и мы нажали вместе.

Плита приподнялась с глухим стоном, будто ее не открывали тысячу лет. Оттуда пахнуло в лицо сырой землей и еще чем-то сладковатым, знакомым. Я вспомнил этот запах — он был в той гробнице Ра, где я шастал две недели и питался крысами. Хреновые воспоминания.

Я нервно сглотнул и заглянул вниз.

Внизу была темнота. Абсолютная, непроглядная, такая, что даже свет наших факелов не мог ее пронзить. Он упирался в стену мрака и гас, будто его там засасывали. Я поднял факел выше, но это не помогло. Лестница, крутая, вырубленная прямо в скале, уходила вниз под углом, и ступени ее были узкими, с высоким подступенком.

— Давай я первым, — сказал я, хотя внутри все сжалось. — Светишь мне в спину.

Василий кивнул и достал свой факел из-за пояса, зажег его от моего. Мы двинулись вниз. Первая ступенька под моей ногой оказалась скользкой — не от грязи, а от какой-то гладкой пленки, будто камень покрыли тонким слоем льда. Но холод здесь был сухим, не морозным. Я ступил на вторую, третью, и над головой плита с грохотом встала на место. Сверху донесся приглушенный удар, и нас накрыла тишина.

Мы спускались медленно. Факелы чадили, отбрасывали на стены шаткие тени, но толку от них было мало — темнота оставалась плотной, и я видел только две-три ступени впереди. Я держался левой рукой за стену, чтобы не потерять равновесие. Стена была влажной, с мелкими выступами, и каждый раз, когда мои пальцы натыкались на какой-нибудь вырез, я вздрагивал. Мне казалось, что там, за камнем, кто-то есть. Кто-то, кто слушает.

Василий за моей спиной дышал ровно. Слышно было, как его сапоги шаркают по камню, как звякает оружие при каждом шаге. Но он молчал. И я молчал. И это молчание становилось тяжелее, чем любой груз, который мы несли. С каждым новым десятком ступеней оно сильнее давило на плечи, на затылок, на грудь, и я чувствовал, как воздух вокруг становится гуще, как его нужно буквально вталкивать в легкие, каждый вдох — как глоток воды через плотную ткань.

Лестница поворачивала. Раз. Два. Мы прошли площадку, где пол был шире, и я на мгновение остановился, чтобы перевести дух.

Василий встал рядом. Он не смотрел на меня, смотрел вниз, в черный провал, который все так же скрывал следующую ступень. Пламя факела дрожало, и его отражения прыгали в глазах напарника.

— Эге-гей!!! — крикнул он, и эхо, разбившись на тысячу осколков, повторило его крик, уносясь глубоко вниз.

Я осуждающе покачал головой. Никаких слов. Здесь нельзя было говорить. Я понял это инстинктивно — стоит нарушить тишину, и какая-то неведомая сила заметит нас, откроет глаза на то, что мы здесь, в этом коридоре, который не должен был знать живых. Я поднял факел, и мы пошли дальше.

Второй ярус. Я отсчитывал этажи по площадкам. Где-то через полсотни ступеней мы вышли в небольшой зал. Потолок здесь был низким, и я мог дотянуться до него рукой. Стены были гладкими, без всяких рисунков или надписей, только редкие трещины, в которых копилась какая-то черная плесень.

Посередине зала стояла каменная колонна, в которую были встроены факелы. Но они не горели. Я поднес свой к одному из них, и фитиль зашипел, загорелся желтым светом. Я зажег второй, третий, и в зале стало немного светлее.

— Странно, — выдохнул Василий, и его голос, отразился от стен многократным эхом. — И прикольно.

Я подошел к дальней стене. Там был проход — низкая арка, ведущая дальше вниз. Вход в нее был обрамлен двумя змеями, вырезанными из того же черного камня, что и храм. У них не было голов, а тела переплетались, образуя как будто ворота.

Я сунул руку в проем — и снова та же пустота, та же тягучая тьма. Лестница продолжалась, становясь чуть шире, но ступени были неровными, и я спотыкался на каждом втором шаге.

Мы прошли еще два поворота. Ноги гудели от напряжения, спина затекла, и я поймал себя на том, что считаю шаги. Пятьдесят три, пятьдесят четыре. Я сбился, когда Василий кашлянул, но тут же начал заново. Это помогало не думать о том, что нас окружает.

А окружала нас абсолютная пустота. Ни звука, кроме нашего дыхания и шарканья. Ни запаха, кроме того сладковатого привкуса, который становился все сильнее с каждым метром вниз. Он напоминал мне о чем-то старом, забытом. Может быть, о моей бабушке, которая держала в сундуке сухие цветы, пока они не превращались в пыльцу. Или о книге, которую я читал в детстве, где был нарисован шакал, стоящий на страже у черной реки.

Гробница Анубиса была не просто местом. Она была живым существом, которое дышало, скрипело, ворочалось во сне. И сейчас оно спало, но мы вторглись в его сон. Я боялся, что мы разбудим его, но боялся еще больше того, что оно никогда не было спящим — оно просто ждало, наблюдало, оценивало нас.

Третий ярус. Мы спустились на площадку, и лестница вдруг кончилась. Я остановился так резко, что Василий уперся мне в спину. Он выругался тихо, но я не обратил внимания. Я смотрел вперед.

Там была стена. Сплошная, гладкая стена из черного полированного камня. Она не была похожа на те, что мы видели ранее — она была идеально ровной, без единой трещины, без следов времени. Она сияла в слабом свете факелов, и в ней отражались наши размытые фигуры, как в темной воде. Я подошел ближе и провел по ней рукой. Поверхность была прохладной, почти холодной, и она вибрировала — едва заметно,