Сын своей матери. История идеальной семьи, в которой вырос психопат-насильник - Джек Олсен

Когда он наконец показал ей свое готовое произведение на фирменной бумаге «Спокан Метро Гроув», у нее глаза полезли на лоб. Это была не жалоба – это была книга. Пятнадцать страниц, около десяти тысяч слов. Она прочитала начало:

«Уважаемый судья Мерфи, я искренне надеюсь, что вы найдете время прочитать это письмо целиком, и быстро, в письме, ответите мне на вопросы, которые я задал».

Она перелистнула страницу и увидела:

«Я НЕ КРАЛ В МАГАЗИНАХ!

У меня не было намерения совершить преступление. Я не вор. Я никогда в жизни ничего не крал. Кроме того, я морально и философски против преступлений любого рода. Я годами придерживался строгой философии, которая эпистемологически противостоит любому преступлению или злонамеренному поведению в отношении отдельных лиц или организаций…»

Дальше она читать не смогла. Те же старые аргументы, только теперь размноженные в промышленных объемах.

– Кевин, это пустая трата времени…

– Тебе уже безразлично? – перебил он.

– Кевин, мне небезразличен ты, – тихо сказала она. – Но этим я уже сыта по горло.

Он выбежал из дома. Она даже обрадовалась. Если бы с самого начала он просто утверждал, что инцидент в магазине был недоразумением, она бы никогда в нем не усомнилась. Но его широковещательная, почти маниакальная настойчивость делала единственный вывод все более вероятным: он пытался не доказать невиновность, а заглушить вину. Она взглянула на календарь. Было 31 октября. На этот шедевр он потратил одиннадцать дней.

Виновен. И тем мучительнее было не понимать, почему именно это он не может отпустить.

* * *

Судья Мерфи прочитал первую страницу письма и испытал легкое беспокойство. Уже с первых строк было ясно, что перед ним не просто жалоба, а чрезвычайная трата времени, энергии и самолюбия – как раз такая, на какую, в теории, мог решиться невиновный человек, кипящий праведным гневом.

Однако по мере чтения молодой судья испытал облегчение. Письмо довольно быстро сползало к той же риторике, которую Коу уже продемонстрировал в зале суда, – к многословной квинтэссенции нерелевантности.

Он снова жаловался, что ему не позволили выступить со вступительным заявлением и что его «сразу вышвырнули из моего плана на игру». Он признавал, что допустил ошибку, проявив презрение к помощнику менеджера Джеффри Холлу. Потом следовало такое наблюдение:

«Когда я начинал… мой голос был всегдашним глубоким, чистым и звучным голосом диктора. Но затем мой голос стал напряженным от гнева. И он сильно ломался».

Судья невольно задался вопросом, какое отношение фактура голоса имеет к виновности или невиновности, и продолжил читать.

«Хотя я слышал много отвратительных историй о несправедливости в зале суда, я был таким неопытным новичком в уголовных юридических вопросах, что верил, что правда – это простая и адекватная защита, а американский закон соблюдается.

Вместо этого, к моему большому удивлению и печали, я обнаружил, что – как минимум в делах по обвинению в магазинной краже – все наоборот. Обвиняемый считается виновным, пока он каким-то образом не сможет „доказать“ свою невиновность.

Это неправильно. И это, мягко выражаясь, уродливо. Это отвратительный призрак».

Судья задумался. Показания были в подавляющем большинстве против Коу – включая те, что тот дал собственными устами. Приговор он получил самый мягкий: семьдесят два часа общественных работ. Какая именно «несправедливость» тут имелась в виду, оставалось загадкой.

Дальше тон письма стал мрачнее, а обвинения – личнее.

«Мой партнер и я очень серьезно думаем о том, чтобы нанять частное детективное агентство и тщательно изучить вопрос о том, не берут ли судьи окружного суда Спокана взятки у разгневанных торговцев, стремящихся пресечь магазинные кражи. Результаты любого такого расследования, между прочим, будут опубликованы в средствах массовой информации и, следовательно, доведены до сведения общественности.

Конечно, печально видеть, как судья поступает нечестно… Я хочу верить, что вы не глупы и честны. Я надеялся, что таковым вы считаете и меня».

Судья Мерфи вспомнил, что Коу, вопреки настойчивым рекомендациям, сам настоял на том, чтобы представлять себя в суде.

В таких обстоятельствах большинство судей, наоборот, стараются быть особенно аккуратными и терпеливыми. Именно так и было. И все же вина Коу казалась ему неоспоримой.

Длинное письмо заканчивалось требованием срочного ответа. Ниже Коу отмечал, что рассылает копии в «Споксмен-ревью», «Спокан Кроникл», «Розауэр», прокуратуру и управление исполнения наказаний.

Затем следовали приложения.

В одном из них, под названием «Коу против „Розауэра“ – история», он объяснял, что всегда восхищался сетью «Розауэр» как единственным крупным продуктовым бизнесом, принадлежащим Спокану, и потому считал себя вправе давать руководству советы по улучшению. Дальше шел привычный для него скачок от потребительских замечаний к личной вражде, заговору сотрудников, угрозам и даже подозрению, что однажды его намеренно отравили в ресторанной зоне магазина.

В приложении под названием «Моя версия произошедшего – правда» судья нашел ответ и на главный вопрос: почему человек, заявляющий о своей моральной и философской чистоте, просто не заплатил за стейк и «Перье».

Оказалось, всему виной была практика «Лазерлайф» – особая система психокибернетики и ментальной дисциплины, благодаря которой, по словам Коу, его сознание могло «почти идеально концентрироваться» на любой задаче. В тот день, уверял он, разум его был «лазерным лучом» сосредоточен на плотном графике, а потому продукты, которые он нес в руке, просто выпали из поля внимания.

Судья читал дальше.

Коу утверждал, что после задержания легко мог бы дать отпор, если бы захотел.

«Как бывшего боксера с определенными достижениями, угроза физического насилия меня, разумеется, не напугала».

В «Заключительном слове» он задавался вопросом:

«Возможно ли, что человек, одетый в дорогой костюм-тройку… человек, известный как хороший и частый клиент „Розауэра“… человек со 110 долларами в кармане… человек, чья девушка ждала его на улице в машине… вдруг станет вором? Едва ли!»

Что касается слушаний, там тон становился уже почти театральным.

«Даже секретарь суда, казалось, была ошеломлена ужасным приговором. А моя подруга – очень стильная молодая леди с репутацией безупречной честности – совершенно раздавлена тем, что судья назвал ее лгуньей. Это было грубейшее оскорбление! Такое неподобающее поведение судьи требует извинений перед этой достойной гражданкой».

Судья Мерфи попытался вспомнить собственную реакцию на показания Вирджинии Перхэм. Он был уверен, что не называл ее или кого-либо еще «лгуньей» или «лжецом».

В последнем приложении, «Несправедливость в этом деле», Коу объяснял, что человеку его масштаба вряд ли вообще стоит тратить время на апелляцию.

«Я владелец или совладелец