Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

– Вот что, товарищ кассир, – говорит он отрывисто командирским, не терпящим возражений тоном. – Схлопочите-ка нам ложу. Хотим ваших лошадок и клоунов поглядеть. Товарищ Троцкий шибко хвалил…»

Уверенность, сытость и зримое этническое тождество с председателем Реввоенсоветом открыли тогда двери цирка. Нужно сказать, что не только цирк зажигал огни для Николая Авдеевича. Культурный слой Петрограда знал Оцупа как непревзойденного мастера продуктово-финансовых операций. Даже небожитель Блок был в курсе деятельности Оцупа, предложив для его фамилии расшифровку: «Общество Целесообразного Употребления Пищи». Иванов не смог промолчать и сочинил стихи в честь соратника, которые «по секрету» читал практически всем обитателям «Дома искусств». История сохранила шедевр, созданный по мотивам «Чижика»:

Оцуп, Оцуп, где ты был?

Я поэму сочинил.

Съездил в Витебск, в Могилев,

Пусть похвалит Гумилев.

Так уж мной заведено —

То поэма, то пшено,

То свинина, то рассказ,

Съезжу я еще не раз…

Восхищали Иванова и стихи самого Оцупа. Со вкусом он цитировал строчку, в которой присутствовал «умеревший офицер».

Появляется солидный Николай Авдеевич и в начале второго тома воспоминаний Одоевцевой, когда она описывает свои первые дни пребывания в эмиграции:

«Это совсем не тот Оцуп, что в Петербурге – в высоких ярко-желтых сапогах, с всегдашним большим портфелем под мышкой. От комиссарского вида и помина не осталось.

В Берлине он превратился в элегантного, преуспевающего в делах “шибера”. Хотя у него с “шибером”, как и с комиссаром, ничего общего нет. Он похож на картинку модного журнала в своем коротком пальто, в костюме оливкового цвета и остроносых, плоских башмаках. Даже голос и манеры у него изменились. Только самодовольство все то же.

В Берлине ему живется “вольготно и привольно”. Его брат, тот самый, что работал в Шведском Красном Кресте, и здесь отлично устроился и широко помогает ему».

Портрет невольно заставляет вспомнить стихи общего учителя Одоевцевой, Иванова и обладателя остроносых, плоских башмаков:

Только змеи сбрасывают кожи,

Чтоб душа старела и росла.

Мы, увы, со змеями не схожи,

Мы меняем души, не тела.

Оцуп убедительно демонстрирует свою душевную неизменность, несмотря на все «перемены кожи», одежды и обуви. Еще в 1922 году в автобиографическом очерке для «Новой русской книге» он делает «закладку» на потом:

«С Н. Гумилевым, Георгием Ивановым и М. Лозинским основали новый Цех Поэтов. Георгий Адамович приехал позднее из Новоржева. Новый Цех, конечно, не похож на первый, основанный в 1911 году. Несколько поэтов договорились основательно, и Цех существует и работает, несмотря на тяжелую потерю одного из лучших вдохновителей поэзии Цеха, незаменимого поэта и друга, Н. С. Гумилева. Теперь уже стало традиционным цитировать строчки его стихов:

И в Евангелии от Иоанна

Сказано, что Слово – это Бог».

Десятилетия спустя Оцуп попытался запустить миф о себе как о ближайшем друге Гумилева. Из очерка «Н. С. Гумилев»:

«Последние два-три года жизни Гумилева почти день за днем известны нескольким ближайшим его друзьям, в том числе и пишущему эти строки».

Воспоминания сводятся к замечательной формулировке: «Гумилев был человек простой и добрый. Он был замечательным товарищем».

Когда о «замечательном товарище» больше нечего сказать, мемуарист выбирает беспроигрышный метод – цитирует стихи Гумилева. Одоевцева в одном из вариантов «На берегах Невы» говорит более чем определенно об этой приятной для Николая Авдеевича версии:

«Н. Оцуп старался после смерти Гумилева создать миф о своей дружбе с Гумилевым. Никакой особенной дружбы между ними не только не существовало, но Гумилев, в последний год своей жизни, стал относиться к Оцупу очень сдержанно. Он не мог ему простить его участия в первоначальном Союзе поэтов, возглавляемом Блоком и враждебном Гумилеву.

Оцуп, несмотря на его утверждение, никакой роли в восстановлении Второго цеха не играл и был таким же рядовым членом его, как Рождественский, Нельдихен, я и остальные новоизбранные члены Цеха.

Я не стала бы касаться этого неприятного вопроса (с Оцупом я до самой его смерти была в наилучших отношениях), если бы неправильные сведения о Гумилеве, автором которых является покойный Н. Оцуп, не начали проникать в печать – в собрании сочинений Н. Гумилева, редактированных Г. Струве и Б. Филипповым, немало ссылок на Оцупа, дающих совершенно ложное понятие о Гумилеве и его последних днях».

Сам глава Цеха поэтов относился к ученику двояко. Из записей Игоря Чиннова:

«Николай Степанович, правда, к нему относился критически, вменяя себе в заслугу, что “научил писать стихи даже Оцупа. Но научил писать хорошо”».

Время убедительно доказало: Гумилев явно переоценивал свои педагогические успехи. С другой стороны, обязанности завхоза Цеха поэтов Оцуп выполнял исправно, а значит, заслуживал какого-то поощрения.

С таким багажом поэт Оцуп и отправился в эмиграцию. Главное его в те годы зримое во всех отношениях достижение в искусстве – женитьба на звезде немого кино Диане Каренне (в миру Леокадия Александровна Рабинович). Жена стихов не писала, поэтому Николай Авдеевич смог сохранить звание лучшего поэта их семьи.

Полагаю, что редакторство «Чисел» Оцуп воспринял как нечто само собой разумеющееся и очень быстро вошел в роль «главного редактора». Но даже на стадии организации и запуска проекта роль Иванова достаточно заметна. Он всегда рядом. Георгий Мосешвили вспоминает:

«По словам И. В. Одоевцевой в 1929 году она вместе с Н. А. Оцупом, Г. В. Ивановым и кем-то еще из русских “парижских” поэтов пришла взглянуть на помещение, которое предполагалось снять для размещения редакции будущего журнала. Увидев номер дома, Георгий Иванов воскликнул: “Прекрасное местечко для единственного в своем роде журнала «Числа»! Вот вам и первое «число»!”»

Так и случилось. «Числа» прописались по адресу: 1, rue Jacques Mawas. Улица находилась в хорошо обжитом русскими эмигрантами 15 округе Парижа.

Выбор второго редактора был несколько необычным. Им стала Ирма Владимировна де Манциарли. Необычное имя полностью соответствует экзотической, точнее, эзотерической судьбе Ирмы Владимировны. Она принадлежала к теософским кругам, дружила с Рерихами, входила в орден «Звезда Востока». Еще до революции она составила себе имя, переводя «Бхагавадгиту». Еще до роковых событий 1917 года она уехала с мужем – крупным промышленником Манциарли де Деллинисти – во Францию. Финансовая независимость позволила Ирма Владимировне полностью погрузиться в духовные поиски. Следует сказать, ее участие в издании «Чисел» – не единичный опыт журнальной работы. Буквально за год до этого она